«Не стоит лукавить: на Земле живут только два по-настоящему отличающихся друг от друга человека: мужчина и женщина. Хотелось бы прислушаться к тем, кто толкует о «личностях», «индивидуальностях», - но если говорить честно, все «личное» и «индивидуальное» больше похоже на собрание случайностей, которые мутируют из поколения в поколение, выстраивая, как мозаику, генотипы и фенотипы - всего лишь маски, искажения на двух разных смыслах. В остальном люди ничем не отличаются друг от друга; просто вращаются на разных орбитах, где под влиянием разных обстоятельств набивают разные шишки и рождают разные идеи. Стоит нам поменяться орбитами, и мы поймем, что ничем не отличаемся друг от друга. И если есть внутри бессмертные, неповторимые души, то и это не отличие, а признак нашего единства - кусочки одной разорванной когда-то души; и что с того, что эти кусочки получили разные искажения. Люди разделили Землю на разные театры искажений: один вышел более многочисленным, другие - поме!
ньше; тогда один стал главным, диктующим правила игры, другие, возможно, справедливо стали театрами-изгоями, где даже вечные драмы с классическими сюжетами разыгрываются совсем по другим правилам. Главный театр столь велик, что его актеры не видят границ сцены и забывают о том, что они - в спектакле.» Кирш лукавила - на самом деле она боялась даже интонацией выдать свою слабость. Болтливые люди расплачиваются за инерцию слова, умные понимают его потенцию, а значит, предвидят последствия сказанного; Кирш не была уверена в своих силах и осторожничала со словами, «Самый громкий крик- тишина.» - как пелось в ее любимой песне старой питерской группы «Пикник» Ей нравилась дистанция, и она знала о неизбежности удара. И она считала, что это совершенно правильно, потому что так уж устроено все на свете; есть идея, слово, и есть действие, кулак. И пусть слова - это смысл, пусть они даже могут строить или рушить, зато кулак чаще, чем слово, способен что-то защитить. Она не р!
аз в душе радовалась, что эти два качества так органично сочетаются в ней. То, что тянет людей в прокуренные клубы, да еще к открытию - часам к шести, называется скукой. Только скука может развеяться там, где одиночеству становится еще более жутко. .Как голову мою сжимали Вы, Лаская каждый завиток. Как Вашей брошечки змалевой Мне губы холодил цветок. Как я по Вашим узким пальчикам Водила сонною щекой, Как Вы меня дразнили мальчиком. Как я Вам нравилась такой. Цветаева "Подруга" Когда человек рассуждает о вере, о слове, о смыслах и абсурде, о жизни и смерти, сидя при этом в засаленных рейтузах и дырявых носках на грязной кухне, все, о чем он говорит, становится ничтожным, как обглоданная вобла на смятой газете. Ноги длинные, шея длинная, красивая. По-мужски ритмична, по-женски утонченна. Волосы короткие, темные, двигается как хорошо танцующий парень: ловко и легко, только без улыбки, телом - расслабленна, лицо напряжено. Та, что с ней, соблазняет, обнимает, обвивает, а она - будто не здесь, взгляд отстраненный. Поднимает глаза !
- скользнула улыбка: легкая, чуть виноватая. И мы танцуем. Ничего не помню, кроме Ее пальцев: длинных, красивых: взяла мою руку, сжала в своей ладони; до этого, кажется, я ближе свела руки вокруг ее шеи. Она в ответ чуть теснее прижала меня. Никакой фамильярности. Потом передразнили друг друга реверансами. Улыбка детская, нежная. Она шла вдоль трассы, идущей в тот самый город, который казался ей беспокойно родным, трогательно-беспорядочным, нужным и любимым, но абсолютно пустым. Она шла и будто не замечала проезжающих мимо машин; несколько раз они притормаживали, пожалев «подростка», бредущего с опушенной головой: «Эй, приятель, так до Москвы и за неделю не дошагаешь!» Но Кирш отмахивалась от них, как пытается защититься от будильника человек, не желающий расставаться со своим сном. Зияющая чернота слева и справа от шоссе, пронизывающий холод и шум проезжающих машин были так созвучны сейчас ее состоянию, что она просто не могла их воспринимать, отличить от себя, !
найти грань между реальностью и мыслью. «Ведь что-то произошло», - думала Кирш, какие-то ужасные события, они вынуждают бежать, бояться, но бояться только одного - такой разлуки с сыном, продолжительность и неизбежность которой могут диктовать какие-то посторонние люди. Кирш шла, пыталась и не могла думать, - дай бог хотя бы удерживать на внутренней стороне своих век это самое любимое лицо. Ей так хотелось подарить Максимке чудо, любовь, мир, звезды, покой и радость, но все, что она могла сейчас, - это брести по бесконечно темной дороге с мелькающими огоньками. Она редко могла позволить себе такую роскошь - плакать. Но сейчас она любому разрешила бы увидеть слезы на своем лице. Именно эти слезы человека, идущего о т самого дорогого, всегда погружают его в горестное небытие, а после способны или убить совсем, или воскресить более сильным. И теперь, сидя в одной машине, они были друг для друга кем-то не тем, кем хотели: Кот думала, что везет
Читать далее...