"Мама, а правда, что после окончания школы меня ждет бутылка и мучительная боль за бесцельно прожитую жизнь?" — "Вовочка, ты опять с отцом разговаривал?!"

Стриндберг утверждал, что пессимизм — "подлинный идеализм" и что он ничуть не противоречит сущности христианства, проповедующего бренность всего сущего. А как же тогда быть с известным выражением "человек создан для счастья, как птица для полета"?.. Думаю, Женя уже побил бы меня камнями за твердую уверенность в том, что счастье (если оно вообще существует, в чем я сильно сомневаюсь, ибо в бочке наипрекраснейшего меда всегда отыщется как минимум чайная ложка... дегтя) необходимо купить, заработать ценой неурядиц, лишений, метаний и страданий. Жаль только, никто не указывает определенную цену, и поэтому оч. многие платят за него всю жизнь, чтобы в конце концов встретить долгожданное счастье — только приходит оно, как правило, в широком балахоне и держа в костлявых руках отточенную косу.

По-видимому, ум и глупость в человеке обязаны соблюдать некое равновесие. Следующие же поколения, надо полагать, будут еще глупее: не зря ведь говорят, что уровень ума при стремительном росте населения остается неизменным.

"Жизнь идиота" какая-то выходит. Куда ни глянь — везде услужливо подворачивается повод для самоедства. И рад бы не поддаваться, но видимо, не судьба. Легко писать: "Живи, как пишешь, — с чистого листа"; беда в том, что на каждом таком чистом листе обязательно поставишь кляксу, предварительно сотню раз поклявшись быть осмотрительным. Хорошо было б, когда это не касалось бы никого другого: но жить в обществе и быть свободным от него невозможно. А потому огромных трудов стоит удерживаться от громогласных воплей раздражения — тем более, что беспочвенность поводов к этому самоочевидна.

А верх идиотизма — убедиться, что все в порядке... и тут же выдумать себе очередной геморрой.

Подростковый и юношеский возраст — едва ли не самое дурацкое время: пафос так и брызжет, где надо и где не надо "привычка предпочитать красное"; причем если Ц. (по крайней мере, три года назад), готов поспорить, не замечал этой напыщенности, вещая как и что бог на душу положит, то мне гораздо хуже: ясно видя этот свой недостаток, я тем не менее ничего с ним не могу поделать.

А что касается сентиментальности — и впрямь, с кем поведешься, от того и наберешься: я заметил, что чаще общаюсь с девушками (можно, конечно, говорить, что "собратьев по разуму" я нахожу только среди сестер, однако факт от этого быть таковым не перестанет) — со знакомыми мужского пола я сталкиваюсь или в институте, или в церкви, или на катке, или еще где-нибудь. Наружно все великолепно — но более-менее продолжительный разговор начинает меня тяготить (не оттого ли, что ни одна потуга блеснуть эрудицией или цинизмом не будет оценена по достоинству — как я его понимаю?).

"Хочу все знать". А настоящее древо познания добра и зла — кактус, притом большой и оч. колючий, который, плача и увечась, жует не одно поколение мышей. Что ж, видимо, такова судьба идиотов...

***
Широк и желт вечерний свет,
Нежна апрельская прохлада.
Ты опоздал на много лет,
Но все-таки тебе я рада.

Сюда ко мне поближе сядь,
Гляди веселыми глазами:
Вот эта синяя тетрадь —
С моими детскими стихами.

Прости, что я жила скорбя
И солнцу радовалась мало.
Прости, прости, что за тебя
Я слишком многих принимала.
(Ахматова, весна 1915 г.)


Поэт не слон, и по одному стихотворению можно составить себе приблизительное впечатление о личности поэта в целом. Как я и ожидал, Вертинский оказался чересчур изящно-утонченным — до слащавости. Его "Кокаинетка" отдает декадансом в самой его безобразной, гиперболизированной форме. Автор просто перешел грань, отделяющую изящество от mauváis ton; хотя чего еще можно ждать от человека, упорно — и необоснованно — претендующего на некий аристократизм?


"Зимой 1999 г. в Мадриде с большим успехом был представлен перформанс "Же-Латина". На столе лежала очень похожая на самого автора обнаженная человеческая фигура, сделанная из сладкого желе и погруженная, как в гроб, в кремовый торт (в газетах были опубликованы прекрасные фотографии). Сам художник, тоже совершенно обнаженный (но в маске) большим мачете отрезал по просьбе гостей и подавал им различные части своего тела. Поначалу представители культурной элиты ели нехотя ("Один вид таких вещей вызывает понос", — пожаловалась одна дама). Но потом покушали с большим аппетитом. Как сообщают газеты, детородный орган торжественно съела невеста художника. Оказывается, этим спектаклем автор хотел выразить "каннибализм современного общества". Абзацем раньше Кара-Мурза растолковывает главную цель подобных мероприятий: полное разрушение этических и эстетических норм и снятие всякого рода табу. На днях П. рассказывала о читанной ею книге про гипноз; притча о бревне и щепке подтвердилась в очередной раз, и об этой вопиющей нелогичности мышления в "Манипуляции сознанием" написано великолепно.

Сижу варю кофе, а на ум приходит незабвенный Губерман:

Мы из любых конфигураций
Умеем голос подавать:
Мы можем стоя пресмыкаться
И на коленях бунтовать.

Узнав, что на каком-то конкурсе Ня будет читать Ахматову ("Ты выдумал меня — такой на свете нет..."), решил перелистать весь первый том сборника и, как в старые добрые времена, был настолько вдохновлен, что родил стишок — причем почти сразу, переделывать пришлось лишь отдельные строки:

***
(Посв. Ня)
Оставалось немного, лишь малость —
Самый тяжкий, пожалуй, этап.
Третья пара сапог стопталась.
Не дыханье — а загнанный храп.

Передышка дана не случайно:
Наточить бы острее свой меч,
И парус распять, и отчалить,
И снова на палубу лечь,
Ожидая безумных свершений,
И следить за сигналами звезд,
Что вели не одно поколенье,
За спиной оставляя мост.

В этом миге жизнь словно замкнулась,
Уместив в нем хромые века;
Так отпрянь от ружейного дула
Ожидания у виска.

Так сморгни невеселые думы
И разгладь потемневший лоб —
Пусть дрожат истонченные струны:
После этого дня — хоть потоп!

***
Посв. Ня
Певучих слов не услыхать в привычном гуле.
Он — голос воплощенной суеты,
Смоловшей нас, когда мы вдруг сморгнули,
Как будто смяв прочтенные листы.

Открыв глаза, поймешь: ничто не изменилось.
Все так же — но в мерцанье фонарей —
И движется, и дышит посланный как милость
Бессонный город с немочью своей;
Однако, словно оказавшись за порогом,
Увидишь, что тебе спокойнее немного.

Не дышать бы, но больно и трудно вдвойне,
Потому что страшнее рассвет,
Напророченный в страшном и гибельном сне,
Разгорается заревом бед.

Запоздавшим молчаньем уже не сберечь
Тот неписаный хрупкий завет.
Сохрани навсегда мою горькую речь,
Словно дней настоящих портрет.

Каждый час проходящий без промаха бьет
И казнит нас укором немым,
Но последнего часа смертельней полет
И вернее, чем думали мы.

Сколько еще не сказано, не написано!.. А время с ехидной ловкостью утекает сквозь пальцы. Может быть, и не стоит мучать других откровениями своей "больной души"? Но что, если это и вправду кому-то нужно? Думать так очень нескромно, однако...
Впрочем, разве стоит пополнять ряды пишущих одним почерком, но тем не менее амбициозных "интеллигентов"? Сейчас, мне кажется, их стало еще больше, хотя, может быть, о графоманах прошлого мы просто почти ничего не знаем. Современной украинской литературе (в лице поэзии) делает честь поиск и широкое употребление зачастую неожиданных образов, но они, однако, уже с душком. Сколько стихов я ни читал — и все они оставляют впечатление минувшего (и порой непонятного) дерзания, немилосердно растиражированного и пущенного в широкий оборот. Иногда даже обидно становится. Жалка традиционность в маске смелого новаторства и вычурных каламбуров — в этом случае приверженность классике более почетна. (Как без того, чтоб не облачить себя в белый фрак?)

Ну, вот теперь я и здесь.