Настроение сейчас - «Да хорошо и в гробу — лишь бы с дыркой во лбу...»

Сидим разбираем старославянизмы в русской фразеологии. «Кто такие фарисеи?» («Книжники и фарисеи».) Не умея п р о ч е с т ь напечатанное, человек выдаёт: «Фарисеи — члены древнеиндусской религиозной секты, отличавшиеся крайней фантазией и исполнением обрядов».

..Запоздалый он, правда, какой-то, ну да ладно.

Шестнадцатого числа я вернулся из Ивано-Франковска (Stanisławowa тож). Как и следовало ожидать, на олимпиаде я оказался самым младшим (была ещё девочка с третьего курса, а так всё сплошь четвёртый-пятый). В отличие от подобных школьных мероприятий тут зубрил практически не было; а поэтому две ночи, проведённые там, никто не спал: песни под гитару (Д'ркин, «Гражданка», Янка, незнакомая мне «5'nizza» и т. д.) — гитаристка Настя была из Днепропетровска, — вино и коньяк, долгие беседы (как ни странно, о литературе тоже), словом — всё как полагается... Второй ночью, уже после подведения итогов, награждения и прочих не особо приятных процедур, мы пошли к городскому пруду — разумеется, с гитарой. В разгар дыркинской «Ты идёшь по городу» к нам подошли аборигены, и один из них вдруг выдал: «О, мій батя цю пєсню так любе!..» Я (и, думаю, не только я) со смеху сложился пополам, благо было темно.

Короче говоря, люди (разумеется, не местные) были великолепные. Что же сказать о собственно заданиях? С языком у меня, понятное дело, туго — тем туже пришлось с синтаксисом, которого мы ещё не касались: большинство вопросов было именно по нему; к тому же формулировка оч. многих вопросов была совершенно идиотской и напечатаны они были со страшнейшими ошибками — опечатками это назвать нельзя (я, конечно, поисправлял, где мог, но осадок остался). С литературой же затруднений, кроме проклятого Вампилова, на котором, кстати, срезались все (за исключением местных, надо полагать), и определения стихотворных размеров, возникнуть не могло: задания ограничивались указанием автора и произведения, которому предпослан эпиграф или из которого пошло данное крылатое выражение. Бывали, конечно, и комические случаи: магистрант одессит, выступавший с работой по Мандельштаму, естественно, знающий литературу, и ч и т а ю щ и й её, хрестоматийный эпиграф к не менее хрестоматийному «Мцыри» посчитал эпиграфом к сологубовскому «Мелкому бесу». Я не удержался и рассказал историю о студентке, заявившей, что Гаврилу Пушкина А.С. вывел... в «Гавриилиаде».

Но занятнее всего был день докладов: такого я давно не слышал. Хороших было всего три: «Жанровая модель "Разговора о Данте"» пресловутого магистранта, «Пространственно-геометрические формы (так, что ли?) в набоковском романе "Дар"» некоей киевлянки, взявшей второе место, и «Какие-то там архетипы в "Преступлении и наказании" Достоевского» девушки из Донецка. Единственное, что покоробило, особенно в работе по Набокову, — отсутствие всяких оговорок: то-то и то-то, дескать, повторяется столько-то раз и в приблизительно схожих ситуациях, значит, это образ или символ того-то — короче говоря, типичное «автор хотел нам сказать». Зачем? Как версия (довольно изобретательная), такая трактовка великолепна, а так...

Первое место, как водится, получило местное чудо, писавшее о повести Улицкой «Медея и её дети» (через каждое слово оно говорило об «архетипе Медеи»; я решил уточнить, что говорить тут об а р х е т и п е как-то неуместно, но слова вдруг расползлись и попрятались: слава богу, меня выручил Серёга, тот самый одессит; чудо на вопрос, конечно же, не ответило). Кстати, выступала ещё одна франковчанка, сопоставлявшая «Воскресение» и «Повiю», — как нетрудно догадаться, в пользу последней, ибо Мырный более реалист. Вторые места поделили киевские гостьи, а третьи достались полуместным: Ивано-Франковску, Тернополю и Каменец-Подольскому — исход, как говорится, «немного предсказуем».

Но всё это опыт (работу на след. год начну, пожалуй, уже сейчас), который... и так далее. О том, что поехал, всё-таки не жалею. (Городок, кстати, тихий, архитектура неплохая, но слишком уж слизанная с Европы; на русский реагируют вполне нормально: наверное, потому, что и сами-то своего языка не знают, — чего стоит, например, «будженина» в меню.)

P.S. А в Яремче, кстати, замечательный глинтвейн.

Многие жалуются на то, что не находят собратьев по разуму, им «не в ком отразиться», не с кем поделиться самыми задушевными мыслями, чувствами и т. п. Всё это, разумеется, понятно. Но что будет, если хотя бы малая часть этих страдальцев найдёт-таки родственную душу? Не разнесёт ли от резонанса весь наш мир?..

Прихлебывая горячий чай, я вспомнил почему-то о Джиме Моррисоне; подумалось, что неплохо было бы почитать его стихи. В связи со стихами на ум тут же пришел По — и (замечу, это случилось со мною впервые) я успел отметить лишь вспышку невыразимо мрачных и тяжелых стихов, которая тут же погасла. Причем это были именно стихи — не идея! — готова была как минимум первая строфа.

Настроение сейчас - Все х... суета.

***
Отгремело уж семь революций,
И восьмая вот-вот догорит;
А в тиши напряженно-колючей
Сон о следующей дрожит.
Время сжато бесчувственным прессом,
Проштамповано грубым клеймом,
И не слышно недолгого треска,
С которым сгорает мой дом.
Только трусость кругом и измена,
Только трусость, измена, обман,
И глумятся проклятые стены,
Неподвластные странным ветрам.
Тщетно рот твой в раздумье кривится:
Все сгорело уже. Так и знай:
Нет, не Хлоя ты и не Кларисса —
Ведь и я, к сожаленью, не Гай.

Настроение сейчас - Королева в... удивлении.

Авторучка уважаемой марки куплена в солидном магазине за соответствующую цену, родная испанская (не китайцы по лицензии собирали!) — но тем не менее каждые три месяца с нею что-то случается: то протекает, то на части распадается... Абыдно!

Одно утешает: последний альбом Гудзя; хотя я, надо сказать, не был большим их поклонником — когда-то одногруппница посоветовала мне песенку "Start Wearing Purple", и на этом мое знакомство с их творчеством прекратилось. До поры до времени, как оказалось: спасибо zerg_from_hive!

Настроение сейчас - "Отныне любой обращенный ко мне вопрос я буду расценивать как объявленье войны."

Заглянул-таки вчера на заседание "Лакмуса" — Кременя-младшего, который меня оч. интересует, не было: видимо, приходит в себя после выступления. А выступление было не простое — агитационное: только "Фронт змін" спасет Украину, а вместе и вселенную. Приехала еще и г-жа Гриневич — по словам Т.Д., "мать" ВНО ("повбивав би!") и какой-то там советник Яценюка. Если Т.Д. говорил сравнительно сдержанно, как и подобает настоящему мужчине, то Гриневич оживленно жестикулировала, едва не плясала у микрофона и весьма патетически врала. Пока она открывала присутствующим глаза на серьезнейшие проблемы украинского образования, мне все казалось, что я читаю "Манипуляцию сознанием" Кара-Мурзы: иллюстрация великолепная. Так, напр., поведав о знакомой ей школьной уборщице, дочь которой на вступительном экзамене получила тройку потому лишь, что у них не нашлось денег на взятку, Гриневич сделала широкое плехановское обобщение: раньше, до введения тестирования, поступить, не захватив сперва конверт, было просто невозможно.

Дальше — больше: за этим последовало довольно многословное объяснение благотворности двенадцатилетнего школьного обучения и, разумеется, безнадежной отсталости одиннадцатилетки, а тем паче — советской системы. Только у нас, с грустью заметила эта госпожа, как водится, и двенадцатилетка вышла через пень колоду. Не выдержав, я спросил, почему, несмотря на то, что одиннадцатилетнее обучение, которого придерживаются лишь в трех странах, — жуткий тормоз развития образования и государства en masse, его (и принципы школы советской) собирается внедрять Обама. Ошибку свою я понял тут же, и Гриневич моментально ею воспользовалась: "Вы, к сожалению, не процитировали слова Обамы, поэтому мне трудно откомментировать это его заявление", — сказала она и пустилась в обсуждение советского образования, обладавшего, при всех св. достоинствах, одним существенным недостатком: оно давало прекрасных специалистов "для той эпохи", ergo теперь окончательно устарело: почти дословное повторение речи Вас. Кременя (что-то много их, Кремней этих, развелось), который заявил, что упомянутая система готовила людей к условиям командно-административной экономики etc, а в наше время человек должен быть "профессионалом" — бог весть, что он хотел сказать этим словом... И двенадцатилетка, оказалось, развернула страну на 180 градусов, и вообще суть не в годах (тем более что двенадцатилетняя программа — не что иное как немножко растянутая прежняя) и т. д. "Ответ" был настолько многословен, чтобы в известных моментах даже касаться все-таки предмета разговора; после же с каким-то приятным гостье вопросом выскочила Евсюкова — глава студ. совета, кажется, — слушать далее было просто противно, и мы ушли. Честно говоря, я лучше бы на паре посидел...

А тем временем большинство молодежи бунтует по поводу... микроблога, заменившего в контакте привычную стену.

[показать]

Настроение сейчас - Стойкое dejá vu

***
То, что кажется больше чем вечностью, —
Это только один перегон.
И что-то душа моя мечется,
Зажатая с разных сторон.

Ожидание ношей томительной
Меня тянет и тянет к земле —
Когда-то мы все это видели,
Но стало ль кому-то светлей?
В глазах, как и прежде, чернеется
Страданий испытанных груз,
Молитв нет, и плача: не верится,
И крепнет вселенская грусть.

Настроение сейчас - На паре...

***
Мы с тобой уходим вместе, но глядим по сторонам.
Нам нерадостные вести носят по нечетным дням.
Над страной опять все гуще клочья хворой темноты;
Над неведомою кручей снова дымные цветы.
Перепаханное поле урожая не дает,
Корчась от свинцовой боли, мы идем с тобой вперед:
Я ловлю обрывки речи, прозвучавшей, словно лай;
Время ловко карты мечет — умоляю: не зевай.
Вышел сеятель-пустынник, ну а смены нет как нет,
Хоть в тяжелых тучах дымных не видать следов комет...

Настроение сейчас - Как слепая лошадь, хожу по кругу.

***
Не вывернув тулуп, не проживешь —
А растворишься в пыльном зазеркалье;
Но бьет тебя несноснейшая дрожь
И одиночество ехидно зубы скалит.
И нагло врут столетние часы,
Захлебываясь ложью низкопробной:
Мне чудится вдали размах косы,
Но третий час пока еще не пробил.

Настроение сейчас - Не спится...

***
Настанет день успокоенья,
Забудут все кошмар войны,
И жизни мирное теченье
Вновь подчинит себе умы.

Тот день встает, лучист и светел,
Его приветствует весь мир.
А ветер — разметает пепел
Пожарищ и минувших битв.
(2007—2008 гг.)

Настроение сейчас - "Туманно все это, господа, туманно..."

***
Пожалейте пропавший ручей!
Он иссох, как душа иссыхает.
Не о нем ли средь душных ночей
Эта ива седая вздыхает!
Здесь когда-то блестела вода,
Убегала безвольно, беспечно.
В жаркий полдень поила стада
И не знала, что жить ей не вечно,
И не знала, что где-то вдали
Незаметно иссякли истоки,
А дожди этим летом не шли,
Только зной раскалялся жестокий.
Не пробиться далекой струе
Из заваленных наглухо скважин...
Только ива грустит о ручье,
Только мох на камнях еще влажен.
(Мария Петровых, 1967 г.)


...it takes off the rose
From the fair forehead of innocent love
And sets a blister there, makes marriage vows
As false as dicer's oaths...
(Shakespeare, Hamlet.)

Настроение сейчас - "В сущности, давно следовало бы застрелиться."

Беда не ходит одна, и хорошо еще, если вторая приходит лишь на следующий день. Роптать бессмысленно, унывать как будто тоже; и совсем скоро я, думается, соглашусь с мусульманским представлением о человеке как игрушке в руках Аллаха, судьба которой зависит от его прихоти. Легче от этого, конечно, не становится — но однако же есть хотя б иллюзия объяснения.

Сколько раз я презрительно высмеивал тех, кто по моему мнению слишком близко к сердцу принимал всякую неприятность, — не счесть; но народная мудрость — "в чем ближнего осудишь, в том и сам побудешь" — не знает исключений. Об этом следовало бы помнить... но русский человек крепок задним умом, и ничего с этим не поделаешь.


***
Я не жертвы ищу и не милости,
А жизни святой и простой,
Но как же непросто вынести
Расплату за век золотой.

Скитания годы суровые
Сменяют счастливые дни,
И кружат над полем вороны,
И все еще рана саднит.
(9—11 сентября.)


***
Невольно пророчество вырвалось,
Быв тайной и мне самому:
Такие мне правила выпали —
И, верно, не мне одному.

До поры — ни намеком, ни прямо:
Не нужно нам царских путей;
Но тень неприступная рядом
Стоит до скончания дней.
(ночь на 12 сент.)


***
Вновь Первый каприс Паганини
Томит неизбывной тоской,
И вновь твое тихое имя
Звучит над ленивой рекой.

Не уйти, не погибнуть, не скрыться;
Вот-вот лопнет третья струна —
Но утешит таинственный рыцарь,
А согреет — больная луна.
(ночь на 12 сент.)


***
Когда голоса наконец умолкают,
Жизнь кажется слишком простой,
Как будто бы силы мне станет
Прожить не одну жизнь, а сто.
(ночь на 12 сент.)


***
По минным лугам я пройду налегке,
Гонимый бедой, что стучится в виски...
Впереди — купола, непривычно легки, —
Отражение в тихой реке.

Вновь звон колокольный, стесняясь, плывет,
Как вестник грядущих потерь;
И захлопнута прежде открытая дверь —
На исходе пятнадцатый год.

И горло удержит шершавая боль,
Натертая мылом убийственных лет.
Я вперед прохожу и ступаю след в след
За тем, кто сыграл свою роль.
(13 сентября.)


***
О набившем оскомину чуде
И песен бы лучше не петь,
Но безмолвья обет слишком труден
И зовет колокольная медь...

А надтреснутый вопль набатный
Впустую плывет над землей —
По домам люд расходится ратный
И надежду уносит с собой.
(19 сентября.)


***
Сумасшедшим полетом грозится раскат,
Под ногами — бесстрастный гранит.
Время замерло. Солнце уходит на спад —
Может быть, меня ночь сохранит.

Вдруг почудился пушечный гром-приговор,
А вокруг — ледяная вода.
Там встретит тяжелый кровавый топор,
Чтоб с тех пор не встречать никогда.
(15 сентября.)


***
Над містом все густішає імла
І сходить місяць, затаївши подих.
Бульвар розлігся, наче той слимак,
Перед очима ліхтарів суворих.

І спалене життя воскресне знов,
Як воскресало вже не раз, не двічі —
Але його настирливий призов
І досі б'є у запалені вічі.
(16 сентября.)


***
Пока ты спишь, старательное время
разводит циркуль часовой
и чертит — путаясь под бременем прозрений,
страданиями купленных тобой.

Ступени стерты, трещина в корыте —
как тут не сделаться пророком?
Минувший год как будто кто-то вытер —
не говоря о святости — иль о пороке.

Все поезда уходят под откос,
горят и сталкиваются вагоны...
Навек ли брошен вечный твой вопрос,
который через лес тебя, как жертву, гонит?
(18 сентября.)


***
Истлевающий свиток исписан
Запрещенным зеркальным письмом.
Меня манят холодные выси,
Охраняющие мой дом.

Иногда только хлопают ставни —
В глухой и слепой тишине
С ленивым спокойствием давним,
Маячащим в грязном окне,
Я беседу веду наравне.
(18 сентября.)

Настроение сейчас - Слишком вредно много думать.

Как-то, помнится, в процессе полусонного утреннего бритья я сочинил экспромт:

Рюноскэ
Акутагава
сидит под агавой.
Говорят,
листья агавы пекут и едят.

По этому поводу захотелось развить идею "Ништяка" про Гогена, режущего свиные уши — уши-то Амана!

Настроение сейчас - Пгт. Епт!..

Жизнь
(посв. Ня)

Не размениваясь по мелочам, не поймешь, как не ценится время,
которое кажется отражением в новых очках
неоднократно доказанной теоремы,
скрипящей на белых зубах.

Не успевши копья преломить, разбежались вприпрыжку по лесу,
и вчерашним врагом ты от смерти сегодня спасен.
В благодарности завтра еще поубавится весу,
а день новый топор над тобой занесет.

Время сжаться, собраться и мигом припомнить грехи,
простить все долги, задуть оплавленную свечу,
твердо зубы сцепить и следить, где стучат сапоги —
чтоб, махнув головою, хоть руку отсечь палачу.

Настроение сейчас - "Я декадент?.." — "Таки да, братец..."

Чуть подумав, я вовсе отказался от написания полноценного очерка о поездке. Кому нужно — спросит, а еще лучше — поедет сам.

Вновь приходит на ум Чехов. "Страшно, страшно, страшно" — хоть и не холодно (а жаль!).

Слова Ларошфуко о дворе с тем же успехом можно отнести и к сети. Чуть ли не каждую минуту бросаешься проверить, не написал ли кто-то письмо, не появился ли очередной комментарий по поводу тв. каламбура — и конца-края этому не видно. Я уже молчу о той пище, которую щедро поставляют подозрительному уму социальные сети.

Видимо, если все сложится благополучно, в скором времени я дерну на море — при всем нежелании ехать мне сейчас насущно необходимо рассеяться; тем более что вчера звонил Ыгар и сообщил, что тоже собирается быть на Кинбурне. Так-то. Один хороший человек — тоже компания.

"Вот такая вот музыка".

P.S. А еще я теперь щеголяю в новых очках — оправу á la XIX siécle безуспешно искал три года. Мелочь? А приятно!.. Вот уже второй день глаза привыкают: авось-либо скоро это кончится, и я буду окончательно счастлив.

***
Я на фонтан заброшенный похожа —
он, мертвый, слышит свой ушедший гул;
уста из камня все еще тревожа,
вчерашний шум не умер, а уснул.

Я верю, что судьба не оглашала
свой страшный приговор и что, скорбя,
я ничего еще не потеряла
и, руки протянув, коснусь тебя.

Я — как немой фонтан; в саду струится
чужая песнь, чужое торжество:
от жажды обезумевшему, снится
ему, что песня — в сердце у него;

что он взметает плещущие струи
в голубизну, — а он уже заглох;
что грудь его впивает поцелуи
живой воды, — а воду вылил бог.
(Габриела Мистраль, пер. Савича.)

В субботу, т. е. почти неделю назад, я вернулся из Питера и до сих пор не могу собраться и написать что-то вроде очерка: "текущие дела", при всей их ничтожности и часто — надуманности, затягивают. А рассказать вроде как есть что.

Но пока что я ограничусь несколькими стишками. Буду рад конструктивной критике.


***
(Посв. Ня)
Не сорвись, опрометчиво глядя
На призывно манящий пик:
Он, как вестник слепого проклятья,
Выжидает гибельный миг.

На небе ночном и тернистом
Пенный стынет прибой.
И так глубоко и чисто,
Как там, где мы с тобой.

В размытом конце анфилады —
Затаенный погибели знак.
Я при входе зажгу лампаду
И поставлю ее, как маяк.
(5—7 июля.)


***
Трудны первые ступени,
Но последних не видать.
Как ночные лягут тени,
Смерть придет, таясь, как тать.

От окна и до порога
Не дойти, не доползти.
Словно жить уже немного,
Ярче свет ночных светил.

Мы услышим звон хрустальный,
Перезвон и смех звонков —
Смех отчаянный, прощальный,
Смех невысказанных слов.
(7 июля.)


***
Нет силы шагнуть за очерченный круг,
Нет сил разомкнуть кандалы —
Сожжен и развеян по ветру мой струг,
И сровняли с землей крепостные валы.

Ночь колышет листву за решеткой окна,
И ни звука не слышно за мертвой стеной.
И судьба не смутит, непривычно ясна —
Ведь играть без отказа нам всем суждено.
(Ночь на 10 июля.)


***
Мне снится степь, затиснутая в стенах
Подтянутых и стройных тополей,
Дежурящих посуточно, посменно
На той же, где и взрощены, земле.

Глухая азбука колесных перестуков
Уносит в край получужих осин;
И пол шагам вдруг отзовется гулко,
И кажется, что мир весь — перестук один.

Но и во сне, и ночью мне не спится:
Вполуха я, вполглаза — наяву,
И все еще боюсь я оступиться,
Хотя беспечно — как могу — живу.
(10 июля.)

***
(Посв. Ня)

Замирают навытяжку в доме портьеры...
Переделаю день в опустевшую ночь,
И растянется время, не чувствуя меры;
Я не в силах его превозмочь.

Суждено пониманье — не нужно намека.
Выжидая момента, молчит телефон.
Все подчеркнуто резко — как кисточкой тонкой
Мной когда-то рисованный сон.

Увлеченный до времени глупым мечтаньем,
Километры дорог я сминаю в шаги,
Но от мыслей час ночи светлее не станет —
Все равно до поры не увидеть ни зги.