Що розділяє небо від землі? Що надихає землю на життя?
У синій невід"ємній висоті, напередодні осені-оселі, розкошують відомі прометеї.
нема їм діла, ані розуму з душею, що відчувають їх співвітчизники. Олені,
вкрай лісу вибігли на мить - завмерли,
ти відчуваєш ту блакить?. - напевно.
Усіма фібрами душі танцюєш, немає в тобі горизонтів чи границь,
обмежень простору.
Сьогодні (ми) вільні за бажанням простувати
в найпершу хату,
у найперший дім.

Ти відчуваєш, синку, каже мати,
ми поговоримо сьогодні про палати,
де все осяяне лежить-блищить від розуму неначе від дощу. Позиції окремої нема,
нема окремого натхнення в сьогоденні.
Несемо ляльку-хлоп"ятка у вигляді боксерських рукавиць; ми розійшлись думками в просторі.
Дитина хниче, мати - Доля, їй все одно.

Якісь грубіяни справа/зліва, важливо те, що посередині - вогонь. Її фарбоване намисто грає світлом
із середини. - "Олюднена печаль
чи оприлюднена?", -питаю.
Мовчить.
Такі-то, синку, справи, прямісінько з фанфари у тартари. Хоча б татари
напали
чи то що ще.

Сьогодні легко вогняная ніч горить, палає,
вона осяє, осіяє її найтемні очі, найтемніші, забринить
і розтопить потуги найгрубіші, у відчаї розсіяну людину,
сину, марення довкола...

Ми позавчора розмовляли про те, що мали,
чого не знали - ми розпізнали,
розповіли.

Довкола люди, згори сіно,
воно горить обізнаним вогнем,
 що того вечора останніше "поліно"
знайде свої фанфари, свою мить,
тандем,
як заспіває, закричить!
вогнем,
тим самим що палає у потаємних крайнощах душі, -
сміліші з нас цієї метушні
не помічають.
У сьогоденні лаються дощі,
як гаркнуть блискавками з неба - хоч сісти, хоч лежати - все одно!
Німе, обізнане кіно.

Окончательно.



Окончательно разбиты мосты, сдвинуты книги

Стопкой одной на столе лежат.

Ты развернул газету, а там интриги

Все так же орут бешеным ором, кричат.



Хватит. Достало. Срываешься прямо в дали

Где-то с огромным хворостом жгут костры

Сам заберешь все то,что тебе недодали

И пусть разбегаются к черту, поджав хвосты.



Ложку в чулок, на спину пакет из теста

Хватит, свободен, а значит незачем пить

Гдето в углу плачет твоя невеста

Ты с ней незнаком, тебе её навязали..

хочется просто жить.



Где-то с полгода носишься, кажется даже верно

Что-то меняется, что-то давно ушло

И вот однажды ты проезжая деревню

Встретишь прохожего с компасом через плечо.



Он поздоровался. Просится сесть в телегу

Как не помочь? на улице морось,грязь

Вот он садится и смотрит на быструю реку

Твоих изменений. Будто читает вязь

 Ты позабыл свой компас, скажет смеясь твой попутчик 
Ты все забыл, дурак, и за окном стена.
Рядом с тобой все тот же твой стол и твой стульчик
И дорога от дома поди уже не видна.

солнечная долина возле западного побережья
мы срываем листья с деревьев, чтобы посмотреть как это больно
как больно
пускай пускаться вплавь так долго, так нежно
на глазах у подруги, сбивая ноги..
истинным наслаждением стало открыто плакать.
истинной мудростью - смеяться
белый холм у дороги, вот что нас ждет.

Видели всё на свете
Мои глаза - и вернулись
К вам, белые хризантемы.
(Исса

Довести до крайнего градуса нервического истощения, довести, чтобы потом с помощью контраста найти спасение в истинной простоте. Потому что в сущности проблемы наши не столь уже и велики, решения бывают и посложнее, потому что причина в слабости и затуманенном рассудке, но это слабость и туман вызван исключительно самим тобой в попытке поставить во главу угла то,что никак не может там быть, а именно - самого себя.
Потому что это дело мальчика, а не мужа, отвыкшего говорить, быть понятым и узнанным, а живущего в теплом хаосе самого себя, в полутемной квартире с дубовым столом, почти бессмысленно шатающегося по улицам временами в поиске и без поиска, с выдуманными теориями и без. Поначалу это даже забавно. Находишь в этом некое недозволенное наслаждение, даже приятность, а потом тоску. Бессмысленную, кромешную, взаправдашнюю тоску, которая съедает тебя постепенно, закрывая все горизонты полезного применения всего тебя и отдельных качеств, а более всего твоей исключительной чувствительности.
  К тому времени тебя уже мучают боли, ты уже не вполне молод и гибок душой чтобы сопротивляться этой продуманной массированной атаке последствий тебя самого. Как пример последствий, твое не желание борьбы и своевременных усилий для познания истины всего происходящего.
И вот тогда на арену выходит простота. Своенравная и сияющая. Без каких либо ограничений в средствах, раскроет тебя, разденет, разоблачит. С именно той той долей жалости и насмешки покажет тебе другую точку зрения, свою собственную. Она скажет тебе: " Ах вот оно что! Если ты из чистого послушания не стал в юности учиться танцевать - ну что ж! Хотя не думаю, что был тогда таким уж пай-мальчиком. Но потом - что же ты делал потом, все эти годы?"
"Ах, сам не знаю, - признаешься ты. Был студентом, музицировал, читал книги, писал книги, путешествовал... "
 "Странные же у тебя представления о жизни! - скажет. Ты, значит, всегда занимался трудными и сложными делами, а простым так и не научился? Не было времени? Не было охоты? Ну, что ж, слава богу, я не твоя мать. Но потом делать вид, что ты изведал жизнь и ничего в ней не нашел, - нет, это никуда не годиться!" Ты будешь говорить ей что ты сумасшедший, покрывать свою наготу еще какой-нибудь из бесчисленных своих теорий, но она не поверит. Не поведется на весь этот красивый и лживый бред, так долго обосновывающий тебе что бы то ни было. Нет, она скажет: "Скушай-ка еще бутерброд, и потом расскажешь дальше."
 И это если тебе повезет, если ты среди своей мглы и тумана не успеешь совершить чего-то непоправимого, ты встретишь её, попадешься ей. Тогда ты закончишь пожинать свои же плоды. Тогда откроешь глаза, может выплачешься, может поешь и уснешь умиротворенный, быть может. Если только не закоренел. Если только будешь способен довериться и открыться этому чудному нахально проникающему в тебя лучу. Если только сможешь послушаться.