по мотивам романа Ф.М. Достоевский "Бедные люди"
когда солнце встает на западе, а внутри у тебя сыпется мука,
мое детство, мой ранний возраст
"человек дождя"
Разом я вспомнил все пословицы о любви что мне говорили и оглянулся. Девушки не было. Половица под моим стулом скрипнула и я проснулся.
ребенок мне улыбнулся.
Вот она, убедительность воздуха после грозы! Мои заслуги предстают передо мной и подавляют меня, хотя я и не упираюсь.
И.Б. Он необыкновенно тонкий художник, мягкий, тихий, обращенный внутрь себя тип музыканта, всегда спорящий и всегда сомневающийся в себе. А я становился все более властным, нетерпимым, агрессивным; он все больше отступал, а я наступал, пока это не привело к полному краху в фильме "Око дьявола"
ПЕСНЯ О МАЛЕНЬКОЙ СМЕРТИ
Мшистых лун неживая равнина
и ушедшей под землю крови.
Равнина крови старинной.
Свет вчерашний и свет грядущий.
Тонких трав неживое небо.
Свет и мрак, над песком встающий.
В лунном мареве смерть я встретил.
Неживая земная равнина.
Очертанья маленькой смерти.
На высокой кровле собака.
И рукою левою косо
пересек я сухих цветов
прерывистые утесы.
Над собором из пепла - ветер.
Свет и мрак, над песком встающий.
Очертанья маленькой смерти.
Смерть и я - на виду у смерти.
Человек одинокий, и рядом
очертанья маленькой смерти.
И луны неживая равнина.
И колеблется снег и стонет
за дверьми, в тишине пустынной.
Человек - и что же? Все это:
человек одинокий, и рядом
смерть. Равнина. Дыханье света.
После трёхдневного пребывания в таком состоянии, прибитым к скале, я начинал уходить отсюда в неизвестные истины. Ничего знаменательного в самом переходе не было, я просто проваливался черную пустоту, наблюдая, как шалят нервы. Остановок в этом провале всего было три: Допустимая, Вынужденная и Естественная. Все эти сведения попадали ко мне в голову совершенно без моего особого желания, а как-то сами по себе. Размышляя о их названиях, я поначалу начал недоуметь.
Я помню этап своей жизни, совершенно спокойный и заурядный, где я, как и всякий начинающийся человек, размышлял о своей участи и предназначении, поистине больше чем жил. Но этот этап прошел, и я помню себя уже взрослым, но таким же заурядным человеком, вступающим в обязанности «взрослой» жизни. Я был сух и празднен, молчалив и задумчив, вял на слова и действия...- не переношу себя таким. Однако в моей голове еще зрело что-то великое, что должен был увидеть мир через меня, носителя его гениальных идей, которые вот-вот должны были воплотиться. Этим я болел три года, и болею до теперь, хоть и не нахожу это таким реальным. Мне хотелось стать великим писателем, носителем душ человеческих, и я усердно пытался работать. Однако моя природная рассеянность черезвычайно мешала мне, и я совершал море ошибок, самая главная из которых, это переоценка своих возможностей. Я был зол на себя и был болен, доверяясь всякому по всем пустякам. Мне было худо, и слезы лились у меня из глаз как два солёных огненных ручья, обжигая сердце, глаза и щеки. До этого никому не было дела. Ох, как мне хотелось иметь человека который бы меня слушал, который бы меня любил! Это было мечтой моего существования, его условием, его истиной. Я хотел, чтобы я был нужен, тогда бы открылись все мои дары и способности, и я бы радовал мир. Однако ничего такого не происходило. Я был сам, сам и оставался, наверно неверны были мои методы. Пытаясь найти выход из этого положения, я превратился в трёхлетнего младенца, который радуется каждому лучу солнца и весеннему листку, словно самому большому чуду. В таком состоянии и нашел меня ты, мой Игрик, отсюда и произошла моя математика.
Решения
Вырваться из жалкого состояния легко, наверно, даже нарочитым усилием. Я сорвусь с кресла, обегу стол, пошевелю головой и шеей, зажгу огонь в глазах, напрягу мышцы вокруг них. Буду противодействовать каждому чувству, бурно приветствовать А., если он сейчас явится, любезно терпеть Б. у себя в комнате, жадными глотками, несмотря на боль и тягость, впивать в себя все, что скажет В.
Но даже если это удастся, с каждой ошибкой - а они неизбежны - все это, и легкое, и трудное, будет стопориться, и мне придется вернуться по кругу назад.
Поэтому все же само правильное - сносить все, быть незыблемым, как тяжелая масса, и, даже если чувствуешь, что тебя как бы ветром сдуло, не трепыхаться напрасно, глядеть на другого взгядом животного, не чувствовать раскаянья, короче, собственноручно подавить то, что еще в виде призрака осталось от жизни, то есть умножить в себе последний, совсем уже могильный покой и не признавать ничего, кроме него.
Характерный жест такого состояния - это движенье проведенного над бровями мизинца.
чувство, что ему надоело вдруг писать и он закончил.
Что-то невозможное есть во мне, чего не понять не измерять: какая-то возможность всему восхищаться и равная ей по силе, противоположная по значению, возможность все отвергать.
Окужающим меня близким (если таковые имеются на данном этапе) наверно хочется закричать мне в ухо: "Стой! Постой! да что ты делаешь?!" Чертовски не понятное.
Посмотреть какое неизмеримое восхищение охватывает меня при виде (а пуще, при прочтении) книг, строк, которые вдруг цепляют.
Меня бьет какая то мелкая (ненасытная) дрожь и подгибает колени.
Порой удивляешься, откуда ты черпаешься вся такая.. Совершенно немыслемо далека любая грубость, пошлость - оскорбительна. Откуда они беруться, вроде как незаменимые атрибуты ?
Истина лежит гдето между добротой и добродушием, между категоричностью и грубостью; где-то среди выбоин и скал, в каком то непонятном тумане, и как же нелегко туда добраться.
сегодня я потеряла последнее что было у меня социальное, живое.
Однажды я поняла, что сошла с ума. Такое количество боли, что покачивало меня на ветрах, сломало меня.
Я следила за облаками, смотрела на голые ветки деревьев..
Знали бы вы меня, может быть поняли или, хуже того, пожалели. В тот день небо было цвета первых фонарей на улицах, ветер холодный и пронизывающий - только что наступил самый одинокий новый год. Я смелась в душе истерическим смехом, а глазами плакала. В тот год не было снега. Некому было скрыть меня или укрыть.
Пути открылись, все стояло голое и непредвзятое, ожидая приговора или готовясь судить. Я кричала, но никто не слышал.
Первые фонари остались такого же цвета, но зажглись вторые и тоже начали вопить не своим голосом. Не своим обычным голосом.
Я все искала кого-то в темноте, все звала о какой-то помощи.. Замерзала даже в тепле. Меня колотило и под глазами лягли стабильные синие круги.
Я походила то на маньяка, то на жертву, и так много плача, выплакала себе глаза.
Мерно шипя, подумывала я когда-то: проще обвинять кого-угодно чем выкарабкиваться самой. Тогда я отходила шаг за шагом от намеченого пути, оправдываясь обстоятельствами. Нет ничего невозможного, твердила я,
сама не веря тому, что говорю.
Вдруг, как-то и совсем ты перестанешь быть собой. И тут нет оправданий. Никто не вправе за тебя отвечать и за тебя успокоиться.
Вредные привычки захватили меня, растворили меня, унесли за собой. Я застряла там, жалея себя по косточкам, стараясь не думать и "пережить".
Скажу вам, без труда это непереживаемо. Вздернуть себя на виселицу проще простого, когда (и если) не думать.
Можно курить хоть по пачке в день, можно пить хоть круглые сутки - ничего не изменится. От грубости, которую себе привить не так уж сложно, не легче.
Психология вот в чем: оставить все произошедшее в прошлом пережитым и не дергающимся, и начинать заново. И стать счастливой.
Да вот не пускает оно. Прошлое хоть и оставишь, все равно тянется за тобой как груз осиновый - твое же. Принять его следует. Не поменять уже, но хоть принять и примирится. Пусть не лучшим образом,
но так вел себя ты.
Это называется "держать руку на пульсе". Потерял пульс - зарос, забылся, опустился на дно. Сам не свой.
Отпуская руку с одного пульса надо сразу видеть (брать) следующий. Как бы это не было сложно. Так говорят многие.
Когда остаешься один на один со своим продуктом психической деятельности (будь то рукопись или картина) - ты призрачен. Ты прозрачен.
Ты все лишь стекло через которое входят и выходят, преломляются потоки энергий - событий, отношений, соотношений.. Целая куча всего.
_______________________________
Есть и другая сторона медали: из принцыпа не делаешь чего-нибудь потому что так поступают все.
И ты раб тогда. Они определяют твои поступки своей противоположностью.
Буддисткий шарф на голову, кофту, ботинки – полный боекомплект. «Я готова!» – кричу, и слышится будто со стороны. Галдят совы, поют кукушки - у меня в голове. Ясный день, как солнце, как ветер – легко. Выбегаю. На веранде меня уже ждут. Глаза на север, сердце на юг – бежим. Скользим как по водной глади, вдоль рельс - туда, далеко. Наш деревянный общий Дом остается позади - мы уходим, нам дальше. Удивленно смотрят, но улыбчиво провожают, кое-что, да мы тут оставили. Ветер в ушах, в волосах, по спине, холодок по затылку.
- Все путем, брат? – кричу – Все этим путем, туда же, - отвечают, не расслышали. С ноги слетает ботинок, котится вдоль по насыпи, - бежим, бежим.
- Никогда не думала, что все что у меня будет: это мои мысли и пара складных ложек.
- А я никогда не думал, что кто-то может думать о подобном.
- Это слишком странно?
- Не думаю.
- Что тогда?
- Это похоже на искусство.
если брать стремительность воплощенную в человеке (располагается она гдето в районе яремной ямки), одну, саму по себе, можно увидеть очень интересное явление.
В середине каждого есть текучее вещество что определяет его темп. Внутреннее время.
Стремительность заставляет сужать движения, - просто не хватает времени, чтобы их закончить. Меняется ритмика речи: темп, ритм, переходы, - все становится немного сбитым, менее связным
можно понять, что она изменяет все к чему прикасается. Стремительность заложена в природе, и, как все настоящее, со временем она только ускоряется, набирая обороты. Грозясь стать помехой, не особенностью. Ее пытается контролировать разум. Стремительность не терпит отлагательств, она мается и мучается при недостаточно быстрых результатах