Предисловие
В Эдеме нет грехов. Там только счастье, доброта и всепрощение. Каждый, кому довелось попасть в райский сад, обретает покой и безграничную радость.
В Эдеме нет смерти. Там только жизнь, любовь и умиротворение. Каждый, кому довелось попасть в райский сад, получает новенькую штампованную вечность.
В Эдеме нет боли. Там только амброзия, эйфория и полное спокойствие. Каждый, кому довелось попасть в райский сад, никогда больше не страдает, не плачет и не грустит.
В Эдеме хорошо, с этим не спорит никто. Но, чтобы поддерживать это "хорошо", ангелы должны заботиться о его обитателях. Они должны следить за тем, достойный ли попадает в Рай. Но и это не главное. Самое важное - делать людей лучше, дарить им добро, чтобы и сами они становились добрее и чище. Поэтому у каждого человека есть свой хранитель, который защищает и улучшает душу. И многое придется пережить и ангелу, и душе, чтобы попасть в райский сад.
1. Гордыня
Сегодня был такой же день, как и всегда. Встать, умыться, пойти на работу, поужинать, лечь спать. Уже с утра я знал, как все будет. Но я ошибся. Разнообразие началось уже с того, что на голову мне свалилась люстра. Хорошо хоть успел отскочить, и она всего лишь чиркнула по щеке, оставляя длинный кровоточащий порез. Негромко ругаясь, я поплелся в ванную - обливаться перекисью. В зеркале меня тоже ждал сюрприз. Помятая физиономия, опухшие глаза, взъерошенные волосы и вдобавок этот порез. Мда, что же я вчера делал? Воспоминания заканчивались после первой бутылки виски. Плохо дело. Обработав царапину, я пошел на кухню. Там обнаружился мой носок и позавчерашний суп. Прекрасное сочетание. Выбрав суп, я загремел тарелками. Через пять минут прозвенел дверной звонок. Две такие аккуратные трели. Эля. Я быстро сунул носок под кровать, чтобы создать хоть какую-то видимость порядка, и пошел открывать. Эля встретила меня какой-то печальной улыбкой и грустными глазами. Еще один сюрприз. Обычно она всегда веселая и радостная.
-Привет, солнце! - Неловкая улыбка, надеюсь, она оценила приветствие. Не каждый раз я называю ее ласково, только когда на душе лежит чувство вины. Все-таки не она вчера напилась без повода.
-Доброе утро. Видок у тебя, мягко говоря, потрепанный...
-Прости, перебрал вчера, наверное. Зайдешь?
Она кивнула и плавно вошла в комнату. Я, как всегда, залюбовался ее грациозными, как у кошки, движениями.
-Я уезжаю. - И почему у нее такой равнодушный голос? Эля подняла на меня странно взволнованные глаза. - Ты меня любишь?
-Конечно, глупенькая, - я понял, что нужно обнять ее. Внешне она казалась спокойной, но в моих объятиях дрожала. - Люблю, очень люблю. Элечка, маленькая моя, люблю.
Не нужно было спрашивать ее в чем дело, не нужно было узнавать, почему она уезжает. Нужно было просто прижимать к себе и говорить, что люблю. Это я чувствовал очень отчетливо.
-Обещай, что не наделаешь глупостей. Обещай!
В ее голосе было такое печальное отчаяние, что у меня заныло сердце. Она не вернется. Я взял в руки ее лицо и посмотрел в блестящие зеленые глаза. Провел пальцем по щеке и выдохнул в губы:
-Обещаю! - Поцелуй был нежный, успокаивающий, добрый. Я отчего-то знал, что моя жизнь больше не будет такой спокойной и размеренной, как раньше. И даже не пытался удержать ни уходящий покой, ни Элю. И она ушла, подняв голову так, будто шла на эшафот. В ее глазах я видел залитый солнцем лес и мудрость, явно не сочетающуюся с внешностью 17-летней девушки.
Через неделю меня уволили с работы и тут же взяли в какую-то преуспевающую фирму, за несколько дней подняв на должность генерального директора. Меня это почему-то даже не удивило, я знал, что все так и должно быть. Я понимал, что у меня огромный потенциал, который совершенно не ценили на прошлой работе. Я знал, что один могу справиться с такой ответственной должностью, только я мог с таким успехом и вести дела, и следить за документацией, и контролировать подчиненных. Все мне давалось с необычайной легкостью, на вершину карьерной лестницы я взбирался так, словно ехал на эскалаторе. С каждым днем я все больше и больше презирал абсолютно всех окружающих и даже к начальнику относился снисходительно. А что? Не вижу в этом ничего плохого. Я - перспективный сотрудник и, возможно, скоро займу его место. До чего смешно! Раньше в моей жизни было только рутинное разбирание бумаг, полосатая кошка и Эля. Теперь Эля уехала, кошка сбежала сразу после ее ухода, а я без пяти минут владелец крупной фирмы. Наверное, моя прошлая неудачная и скучная жизнь была такой именно из-за Эли. Или из-за кошки. Но я почему-то склонялся ку первому варианту. Если бы она сейчас вернулась, я бы ее выгнал. Скорее всего. Я давно уже не вспоминал об этой рыжеволосой зеленоглазой девушке. Теперь в моей жизни было много красивых женщин. Возможно, не таких стройных, не таких умных, но очень и очень
Где-то на загвоздках вселенной кто-то окунает голову в воду, ныряет до дна, запускает воду в самую свою душу. Лишь бы там было хоть что-то. Где-то кто-то сверху с улыбкой наблюдает за всем этим и усмехается про себя, мол, "Давай, давай, ныряй, терпи, тебе полезно. Думай, что пустой и ничтожный, глупый и злой, давай. " А потом смотрит ласково: "Только тот, кто осознает, что ничтожен, может чего-то добиться." Ну а ты вынывариваешь, мокрый и жалкий, жадно глотаешь воздух и с ненавистью смотришь в небо. "Да не собираюсь я ничего добиваться. И ты, сволочь, никогда от меня ничего не получишь. Я как был никем, так и останусь!" Да только он все равно лыбится и качает головой. Ты ударяешь кулаком по ледяной воде, захлебываясь в бессильной злобе. И зачем ты только ему сдался? Зачем мучает каждый день, зачем подсовывает такие жизненные траблы, что либо терпи, либо сдохни? А дохнуть-то, черт возьми, совсем не хочется. И поэтому каждому утро с головой в холоднющую воду, матерится, отплевываться, а он все равно говорит что-то о доброте. Это как война. Ты воюешь за свою свободу, а он за что - непонятно. На то он и всевышний, чтобы о планах никому не рассказывать. А ты злишься, кусаешь губы, кричишь ему о своей ненависти, в ответ видя лишь безграничную доброту. Да сколько можно же?! "Оставь меня в покое, тварь!!!"
Где-то на загвоздках вселенной я спорю с богом, каждый день матерюсь, ору и в итоге, глотая злые слезы, ухожу. Где-то кто-то сверху улыбается и терпит, зная, что без этих душевных метаний я никогда не добьюсь своей цели. И каждый день одно и то же. Под громкий крик хард-рока я возвращаюсь обратно, бессильно падаю на кровать, улыбаюсь в небо: "Твоя взяла", отворачиваюсь и засыпаю. Он ведь добрый, он простит и рок, и маты, и крики, и психи - все простит. И я знаю, что в конце я обязательно буду с ней. Где-то кто-то сверху продумывает все гораздо лучше, чем мы.
[700x525]
[700x525]
Пастор с улыбкой зачитывал приговор:
«Ты обвиняешься в смерти невинных душ,
Порче скота. В том, что слала на княжий двор
Горе-беду»
Сжалился кто-то «хоть цепи с нее сними»
Щурясь от солнца, взбиралась на эшафот
Бледная рыжая девочка лет семи.
Ахнул народ.
«Что здесь творится? Ребенка ведут на казнь!» -
Люди шумели, а пастор все продолжал:
«В дом призывала чертей и другую мразь,
Нежила жаб.
Ты за убийство младенцев несешь вину,
В том, что летала на шабаш на помеле,
Ну, отвечай пред народом, виновна, ну?»
Тихое «Да.
Можно последнее слово, о, пастор мой?
Что же стоите вы так далеко от огня?
Если вы, пастор, летали на шабаш со мной.
Возле меня»
Люди кричат, негодуют. «Вот значит как.
Яркие линии на крыльях, будто резные. Они покрывают тонкую ткань как вязь отпечатков пальцев. Будто бог коснулся их рукой нечаянно, даря свободу и счастье. Они кружатся в воздухе, легкие, будто пушинки из подушки. Вертятся так быстро, словно жить им осталось всего несколько минут. Переливаются в солнечных лучах, делая мир еще ярче. Бабочки. Синие, оранжевые, белые, красные, каждая из них отличается от других, каждая озаряет мир своим собственным неповторимым светом. Можно взмахнуть рукой и они разлетятся кто куда. А можно осторожно сидеть, любоваться и даже дыхание затаить, лишь бы не спугнуть. Улыбаться, протянуть осторожно палец, а вдруг какая-то сядет ненароком, и можно будет почувствовать этот легкий, невесомый комочек радости. Но нет, они кружат, не обращая внимания на окружающих. У них своя жизнь. Небо не для нас, да. Небо для них. Маленьких, ничего не требующих взамен, самих напоминающих ярко-голубую высь. И вдруг одна из них трепетно и неуверенно садится на нос. Кончиками крыльев касается кожи, будто говоря: "Давай, проси, так и быть. Исполню". А я лишь рассмеюсь беззаботно, упаду на зеленый ковер травы и бережно коснусь этой глупенькой исполнительницы желаний. Посажу себе на руку, поднесу к глазам и выдохну прямо на крылья: "Скажи ей, что я ее люблю".
[500x500]
Отправляйся, лепесток,
Через запад на восток.
Как коснешься ты земли -
Быть по моему вели:
Пусть у Мишки никогда
Не седеет борода,
Больше текстов пишет Даня,
Сашка - ест, хоть иногда.
Пусть у Аси будет красок
Нескончаемый запас,
Пусть не глючит комп, зараза...
Джеку - самых лучших трасс,
А у Майка с Катей - гости,
Байк - у Лёшки в гараже,
Пять по всем предметам - Косте,
Пусть он выспится уже!
Ромкам - крепкого здоровья,
Яну - гранд на миллион,
Двум Серёжам по - любови.
Пусть не сердится Антон,
У Марины и Никуши
Пусть выходит новый трек,
Пусть придет меня
Ну и что мне теперь рассказывать, милый мальчик?
Про какие победы, обиды и дежавю?
У меня со Всевышним очередные матчи,
Ты с ним - пьешь кофеек, да смотришь в окно салют.
У меня города дотлевают и мама плачет,
А тебя всюду холят, лелеют и узнают.
И о чем мне тебе рассказывать, мой бесценный,
Если я и была, и осталась пурга пургой.
Зал исходит на сопли, когда ты бубнишь со сцены,
А меня потрошит, лихорадит и гнет дугой.
Мир качнулся и отошел от привычной схемы,
И крошится в приморскую галечку под ногой.
Бог не мог подыскать кого-то меня получше,
Чтоб смотреть на тебя и знаки тебе давать.
А попробуй привыкни быть, как счастливый случай -
Ничего не забыть, не разрушить, не прозевать:
Утра, пьянки, концерты, лица твоих подружек
На суровую нитку, на пуговки, надевать.
Я не судмедэксперт, не патологоанатом,
1. Анна, Андрей и Сережка были - боги.
Так уж сложилось.
Чья определяющая рука решила их судьбу - неизвестно, но так оно было с начала начал, и никто в этом не сомневался.
Мир у них был большой, на сколько хватало глаз, и даже больше. Плюс ко всему, у Анны всегда находилась тетрадь и, если где не хватало горы какой-нибудь или облака, или война не началась вовремя или не закончилась, Анна водила советскими самописками по плотной нелинованной бумаге и - вуаля. Люди большого мира любили Анну и ходили под ее знаменами воевать. Анна грустила немного, но что тут поделать - люди. Нос у Анны был невероятно еврейский, даже если и без горбинки, и если курносый, и джинсы были - levi`s. Ну как за такую не воевать.
Города возводил Андрей. Он же лечил болезни, поднимал урожаи, холил, лелеял и угрожал, плюс ко всему одевался в черный костюм и драповое пальто, за что был как-то особенно почитаем. Глаза у него были серые и взгляд этих глаз проливал ливни и грозы над стылой землицей, асфальтом и арматуринами. Иногда он со вздохом садился на этот самый асфальт и Анна молча протягивала ему сигарету из деревянного портсигара, и мир начинал ненадолго Андрею нравится. Светлые волосы тянулись ему из-под шляпы на плечи, тонкие пальцы с круглыми матовыми ногтями смыкались на сладком бокале чего-нибудь, а глаза переставали метать молнии. Андрей и Анна смотрели в небо, и небо становилось винного цвета, и мир погружался в дрему, и сказочники плели длинные замысловатые басни и правды, и тихо шумели деревья, и щурились, приуставшие от войны и прочих игрушек, люди - на винное небо, на белый песок. Глотали скользивший по лицам ветер.
А Сережка...
Сережка играл на свирели.
2.Если послушать легенды большого мира - выходит, что ненавидит Андрей вообще все живое и ни к чему не питает слабости. А ливни пускать, больных исцелять и всходы всяческие с изнанки земли выковыривать - так это он развлекается и самого себя, ненаглядного, тешит.
А ведь если на всяких людей суетливых и глупых со стороны поглядеть, то так им, пожалуй, и надо: только Андрей на обрубке останкинской телебашни усядется, ноги свесит, а там, на земле, уже собрались. Плачут, в землю голую пальцем тычут, в рот пустой себе тоже пальцем показывают, а то и всей пятерней - голодные, мол.
Андрей им всем говорит "отстаньте" и отворачивается. Тогда люди быстро подходят поближе к башне и плачут гораздо громче, стараются. Пять минут этот концерт выносить еще можно, а дальше уже если и выносить, то нужно решать, кого. Толи людей, толи себя - подальше с телебашни, поближе к небу. Выпросить у Анны сигарету покрепче, и, может, даже вина - сама-то Анна вино не пьет, только водку и редко - специфика божественного пищеварения сказывается. Посидеть вместе, поглядеть на небо, придумать болезнь какую-нибудь смертельную,неизлечимую вроде бы, и долго гадать, как вылечить. И вылечить. И гордиться.
Еще можно поглазеть, как человечки внизу возятся, но это опасно - они, если заметят, так сразу примутся плакать и просить. Просить и плакать.
Я здесь. Я листаю книжки, плету ромашки,
Выкидываю с кровати твои рубашки,
Пустые места закрываю в небесной сберкнижке,
Под утро свинцом наливается голова.
На старые бриджи цепляю себе подтяжки,
Сижу на заборе, как уличные мальчишки,
Задачки мои, как орешки, грехи мои тяжки,
Но это фигня еще, главное - я жива.
А там, у ее кровати, певуч и вечен,
Поет соловей, стрекочет свое кузнечик,
И ветер целует ее в неживые плечи
И сыплет яблоки с веток в стеклянный гроб.
И нет ее лучше, нет ее платья легче,
И каждую ночь ей приносят венки и свечи
И любят ее, как любят давно умерших,
И ласково трогают белый холодный лоб.
Любой улыбается, кланяется, толпится,
И ради нее поется и тянет драться,
Ал говорит мне: не стоило строить планов.
Я соглашаюсь - так часто бывала дурой.
Ал по утрам просыпается очень рано
И самовоздвигается, как скульптура.
Тощ, одинок и с прищуром перочинным,
Младший детёныш измученного светила.
Я бы была им, если б была мужчиной
И ни одной со мною бы не светило.
Я, состоя из галстуков и колечек,
Томным девицам хихикала бы в лицо.
Но у меня недостаточно злые плечи
И, к сожалению, только одно кольцо.
Едем в метро. Я вцепляюсь в холодный поручень
И повествую о тех, кого не спасла.
Видно, мы дружим затем,
Я срываюсь за пару минут, не дойдя до снега.
Наблюдая, как льдинки за дверью слезят глаза,
Оставляя стихи и шарф своему альтер-эго,
Чтобы он закричал мне однажды: "Вернись назад!"
Он, закутавшись в шарф, отскребает от вилок плесень,
Отмывает посуду и пишет друзьям "привет"
Он пытается быть молодым, хоть и слишком честен,
И старается щуриться, хоть и идет на свет.
Он, конечно, не я. И давно не бродил по снегу.
Он сидит за столом и мешает остывший чай.
Но, когда я сорвусь, захлебнувшись слепящим небом,
Он не крикнет "Назад!", только выдохнет "Не скучай.."
Я уйду, рисовать на треснутых синих льдышках,
Растворившись за дверью, где утро слезит глаза.
Он останется, положительный мой мальчишка.
Слишком мудрый и сильный для крика "Вернись назад".
[650x488]
Однострочники - грубо сказано, в рассказах предложений 4-5.
Идти с тобой по парку, держать за руку, улыбаться, слышать трепетание твоих волос, видеть море в твоих глазах, такое синее, яркое, нежное. "Хочешь, я нарисую тебе море?" Ты улыбаешься еще шире, киваешь, и я достаю из кармана неизменные блокнот и пастель и парой штрихов рисую голубую водную гладь. Поднимаю глаза, целую твои губы, а на заднем фоне ветер гоняет волны нашего моря.
Однострочники - грубо сказано, в рассказах предложений 4-5.
Бежать, бежать, не останавливаться, ветки в лицо, обжигающий ветер, ноги скользят, но останавливаться нельзя. Быстрее, из последних сил, рваться, бежать, только бы спастись. А сзади пожар, сзади пламя, сожжет, уничтожит, убьет. Споткнулся, упал, но надо двигаться дальше, ползу, силы кончаются, слышу бушующую стихию, она почти настигла меня... Ветер развеял пепел, боль, страх, упорство, ничего не осталось, лишь огромное, всепожирающее пламя.
Однострочники - грубо сказано, в рассказах предложений 4-5.
Падаю на колени, обнимаю руками свои плечи, царапаю, оставляя полоски крови. Слезы стекают из глаз, капают на твои неподвижные веки: "За что?!!". Лезвие попалось на глаза, я беру тебя за руку, целую холодеющие губы и отправляюсь к тебе. Наши души вечно будут вместе.
Я – твой личный тотем.
Это правило писано пальцами по стеклу.
По дороге в Эдем
Я рассыпала кисти и краски на сонный луг.
Разучившись страдать,
Небо серыми мыслями тянется к январю.
Отчего же тогда
Снег все так же ложится вокруг, если я горю?
И багровым углем
Ты рисуешь мой личный пожар на своих холстах.
Ты заочно влюблен
В это пламя, где кольцами корчится береста.
На ладонях февраль,
В нем все так же идет панихида по январю.
Как священный Грааль,
Ты меня защищаешь от неба, а я горю.
Заискрилась душа.
Из нее перламутровым маревом валит дым.
Отойди, не мешай,
Птица-феникс желает испить ледяной воды.
[700x652]
Да черт с вами со всеми. Я иду по улице, мне в лицо хлещет снег, и я мысленно посылаю каждого из вас. На мое лицо опускаются снежинки, они тают, оставляя мокрые следы. Да я уже весь почти что промок, почти что пропах этими затхлыми равнодушными улицами. Я смотрю на огромные снежные хлопья, которые медленно впиваются в мою кожу, разъедая ее на части, и вижу твое лицо. Я вижу твою счастливую улыбку, вижу как вокруг твоих глаз появляются морщинки - признак того, что это улыбка настоящая, я вижу как ты поправляешь за ухо выбившуюся прядь, вижу как нежно смотришь на меня так, что в глазах темнеет от одного твоего взгляда. У меня мурашки по коже, но вовсе не от холода, а от тебя. Я вижу твою красоту, я люблю тебя. Я вижу твои ресницы и мне кажется, что сыплющейся с неба снег это звезды и, что весь этот звездопад застывает на твоих ресницах, боясь пошевелиться так же, как и я. Я сдуваю звездную россыпь с твоих глаз. Моя. Никакой Вселенной тебя не отдам. Я вижу, как ты снисходительно улыбаешься и качаешь головой - мол, что с тобой поделаешь.
"Ведь мой дом как могила, как каменный склеп" Каждый раз я возвращаюсь в эту противную до тошноты квартиру, привычно включаю комп, беру клаву, кружку кофе и сажусь умирать. Я печатаю слова и умираю в каждом слове. Каждая буква разъедает меня изнутри, словно кислота. "Солнце упало вчера, а сегодня трава догорает" В моей душе уже даже пожара нет, там пепелище. Все сгорело, умерло, перестало существовать. Я словно засохший осенний лист, будто погода на улице - мороз, голые деревья, сухой асфальт, снега нет. Нет эмоций, чувств, ощущений, ничего. Во мне пустота."Брось меня на землю, мне нужна земля под ногами" Мне бы хоть какую-то точку опоры, чтобы оттолкнуться, открыть глаза, начать ж и т ь. Сколько еще? Сколько нас таких - влюбленных, примерзших друг к другу, замолчавших, которым при прощании хочется вбить одну руку в другую, только бы не отпускать? Сколько нас таких - безмозглых, отчаявшихся, выгоревших внутри? "Время тормозит горячих сытым углом" Время... Что это вообще такое? Это пластырь, наклеенный на рану в надежде, что она живет. Да только, если закрыть глаза на проблему, она не исчезнет. Пока я не научусь жить без тебя, я не оживу. Пока не перестану орать ночами до боли, до хрипа, цепляясь пальцами за стену, сжимая зубами покрасневшую кожу на запястье. Пока не перестану до крови закусывать губы, стоять на коленях перед открытым окном, по привычке жадно глотая воздух. "И в глазах моих видно лишь зимнюю ночь" Она всегда говорила, что у меня красивые глаза. Тогда я стал ночами расцарапывать веки, носить линзы, лишь бы убрать этот цвет. Лишь бы сжечь все воспоминания о тебе. Выгнать тебя из своей головы, не оставить ни одного воспоминания, но это бесполезно. Сколько бы я ни пытался, взгляд всегда цепляется за какую-нибудь маленькую деталь - твои сигареты на столе [выбросить], давно потерянная тушь под тумбочкой [выкинуть], майка, небрежно брошенная на стуле [сжечь]. Тебя давно уже нет, но в моей квартире все еще есть частички тебя. И они словно кричат, дразнят меня, доводят до бешенства, а я все никак не могу их выбросить. Рука не поднимается. "Перечитай, пересмотри и убедись, что город внутри." Ха, да какой там город, жалкие развалины какой-то деревушки. Я считаю дни. Сто шестьдесят три. С ума сойти, сколько же времени прошло, а мне все не верится, все кажется, что это лишь мгновение, что скоро кончится весь этот ад, что я проснусь, пойду сварю тебе кофе с двумя ложками сахара, закурю на балконе и вскоре почувствую твои руки, вынимающие из моих губ сигарету. Ты ненавидела, когда я курил, хотя сама всегда носила в сумочке пачку кента. Я хочу выбросить тебя из своей памяти, забыть тонкий аромат твоих духов, мягкость волос, нежность губ. Я не могу. Я чувствую, что если не покончу с этим, сойду с ума. Включу комп, открою папку с твоими фото, распечатаю парочку и буду с ними разговаривать. Да-да, как настоящий псих буду болтать с твоими изображениями, рассказывать им всю чушь, которую обычно нес тебе, ругаться, как обычно ругался на тебя, смотреть не отрывая взгляда, целовать... Я впаду в безумие,родная. "Я не хочу без тебя спать" И правда, не хочу. Какого черта ты ушла?! Зачем оставила меня одного? Зачем позволила узнать себя, полюбить, привязаться, а потом исчезла так же внезапно, как и появилась? Почему в последние дни ты все время повторяла "смерти нет" так, словно хотела себя в этом убедить? Почему я, такой дурак, ничего не понял? Почему не заметил острой боли в твоих глазах, почему не понимал твои полные нежности, будто прощальные, взгляды? Я ведь только сейчас понял - ты хотела сохранить меня, запомнить, забрать с собой, хотя бы воспоминанием. Так почему же я все еще здесь? Почему я нашел тебя мертвую, когда мне на телефон пришло смс - "смерти нет"? Что ты хотела этим сказать? Зачем? Хотела, чтобы я жил? Но ведь ты должна была понимать, что я не продержусь. Ты - все, что у меня есть...было. Я жду до двухсот дней. И потом я отправлюсь к тебе. Я надеюсь, что хотя бы в том мире мы будем вместе. Скоро, милая, совсем скоро я приду к тебе. Ну вот и 199-ый день. Завтра. Я еще не решил, каким именно образом, но вариантов много и я обязательно буду с тобой. Я отложил клавиатуру, перестал писать свои безжизненные записи, сел у окна и судорожно дышу на него, стараясь отдать свое последнее тепло хотя бы стеклу. На запотевшем окне я вижу буквы, выведенные твоим почерком, твоей заботливой рукой. "Смерти нет". Что ты хотела этим сказать, черт возьми?! Я бессильно поднимаю глаза к небу и понимаю. Я улыбаюсь. Ну наконец-то. Наконец-то я понял. Боже, какой же я был дурак. Смерти действительно нет. На часах 23:59, а я уже забыл обо всех своих намерениях, я смотрю в твои почти что прозрачные, серые глаза. Я знаю истину.
Вечерний выпуск новостей, репортер в сером костюме встревоженно поправляет очки и поднимает взгляд на камеру. "Сегодня в полночь в городе N был обнаружен
- Обними меня и скажи, что любишь. Потому что я люблю другого человека, а он далеко. И мне так плохо, мне так нужно, чтобы меня любили…
Какое же ты ублюдочное создание. И как у тебя язык поворачивается сказать такое? Дать бы тебе по морде, да так, чтобы кровь на стенку брызнула. А вместо этого я прижимаю тебя к себе и покорно шепчу: «Я люблю тебя». Слабовольная я тряпка. Я знаю это, но не могу тебе отказать. Когда ты вот так смотришь на меня своими пронзительно-голубыми глазами, когда умоляющее наклоняешь голову, негодующе встряхиваешь невесомыми светлыми волосами... Будь проклят тот, кто посмеет тебе отказать. И я был проклят, но не поэтому. А потому что следовал за тобой, куда бы ты ни пошла, послушно исполнял любые твои прихоти, а все ради возможности иногда брать тебя за руку и любоваться оттенками радости в твоих бездонных колодцах-глазах. Я был проклят еще когда впервые тебя увидел. В моей голове навсегда засел этот образ - скромное, нерешительное личико, нервное покусывание губ и волосы, развиваемые ветром. Наверное, я фетишист, но именно волосы я люблю в тебе больше всего. Они словно живут отдельной жизнью, не обращая внимания на твои поступки, не подчиняясь никаким законам аэродинамики. Я люблю перебирать твои волосы, когда ты занята. Они длинные, доходят тебе почти до пояса и поэтому, когда ты увлеченно пишешь что-то на уроке, я, сидя прямо за тобой, могу спокойно касаться их, перебирать, пропускать сквозь пальцы, любоваться солнечными зайчиками, бегающими по ним. А еще мне нравится, когда ты задумываешься и медленно накручиваешь какую-нибудь прядь на палец, завязывая узелки. Я люблю наблюдать за тобой, люблю находится рядом, люблю тебя. Ты напоминаешь мне ангела, слетевшего с небес, самого доброго и нежного из всех существующих созданий. Но не в такие моменты, когда ты бесстыдно смотришь мне прямо в глаза и просишь обнять, зная, что я не посмею отказать. Ты просишь, чтобы я заменял тебе того, кого ты любишь, просишь, чтобы я на мгновение побыл твоим. Именно так, не ты моей, а я твоим. Потому что ты никогда не будешь принадлежать мне, как бы я этого не хотел. Сколько бы ни мечтал о тебе, сколько бы ни любовался твоими волосами, ты всегда предпочитаешь кого-то другого, кого угодно, но не меня. Почему-то во мне ты видишь лишь друга, лучшего друга, полезного, умного, верного и преданного, но друга, а не парня. Я признаюсь тебе в любви, а ты лишь мило улыбаешься и гладишь меня по плечу. Я почти ненавижу тебя за эту снисходительную улыбку, за это полу нежное касание, за то, что ты так упорно игнорируешь мои чувства. И вот сейчас я думаю, что надо бы треснуть тебя хорошенько, оттолкнуть, накричать, уйти, а вместо этого обнимаю тебя, глажу по волосам и шепчу, что люблю. Ты улыбаешься, крепче прижимаешь меня к себе и называешь чужим именем. Меня передергивает, словно рычаг замкнуло где-то внутри. Я, словно замороженный, отстраняю тебя, стеклянным взглядом смотрю в твои глаза и отрицательно качаю головой. Ты непонимающе смотришь, вопросительно изгибаешь брови.
-Поищи себе другую жилетку для слез.
Каждое слово звучит жестоко и я вижу, как каждое больно бьет тебя, будто кнутом и проникает в память, оставляя там жгучие кровоточащие следы. Ты только сейчас поняла, что на самом деле любишь меня, что я для тебя дороже всего и что ты ни за что не хочешь меня терять. Но поздно, я слышу твой крик, твои просьбы, но ни один мускул не дрогнет на моем лице, ты видишь лишь мою уходящую спину и ничего больше. Поздно... Поздно. Поздно! Ты ничего для меня не значишь, чувства ушли так же стремительно, как и появились. И мне плевать, что ты ощущаешь, плевать на твою боль так же, как тебе столько лет было плевать на мою. Все кончено, любовь мертва, ты сама ее убила. Прощай.
И когда-то в залитом дождем городе я шел по улицам и ждал тебя. Просто ждал, обманывая себя каждую секунду, представляя этот город залитым солнцем, а не дождем, представлял, что это не слезы стекают по моим щекам, а счастье струится из глаз, представлял, что ты действительно придешь... Мне так хотелось в это верить. Так хотелось, чтобы ты действительно пришла, вытянула меня из этого сигаретного бреда, встряхнула хорошенько, может быть даже по носу врезала, да что угодно сделала бы, лишь бы я вновь стал чувствовать. Лишь бы я поднял глаза к пронзительно-голубому небу и радостно улыбнулся, провел ладонью по твоей щеке, а потом прижал к себе так, что ребра затрещат. Я хотел в это верить. Но реальность презрительно усмехалась мне и била осколками мечты. Я знал, что тебя не будет. Знал, что мне никогда не увидеть твоих глаз, не почувствовать как ветер швыряет твои волосы мне в лицо, не узнать каково это - быть по-настоящему счастливым рядом с тобой. Я лишь вдыхаю и выдыхаю сигаретный дым и считаю. "Вдох-выдох, вдох-выдох". Я перестал видеть тебя три тысячи четыреста восемьдесят два вдоха назад. Ты перестала быть только моей и стала всеобщей, хотя и упорно отрицаешь это. Ты говоришь, что любишь меня, говоришь, что расстояние не важно, но я все равно чувствую, как в меня просачивается эта паршивая, затхлая пустота. Словно меня ударили по голове и я все еще пытаюсь потерять сознание, но оно никак не теряется. И я вишу в этом обморочном тумане и не могу ничего сделать. Ты говоришь, что только моя, что тебе не нужен никто другой и никогда не будет нужен. Я верю тебе. Правда верю. Но я не могу спокойно жить, зная, что тысячи людей ежедневно смотрят на тебя, слышат твой голос, чувствуют твои прикосновения, а я нет! Я не могу ничего, не могу ни на сантиметр уменьшить расстояние между нами. Я могу лишь бесцельно шляться по пустому дождливому городу, упиваясь его бесчувственностью и собственной беспомощностью. Я могу стучать кулаками в стены, сдирая костяшки. Могу до хрипоты орать в пустой квартире, что ты мне нужна. Могу на коленях стоять на балконе, сжимая в зубах сотую, наверное, сигарету, и умолять небо вернуть тебя. Могу отдавать душу и черту, и дьяволу, и богу, да кому угодно, лишь бы мне позволили быть с тобой. Но это все ничего не значащие, громкие жертвы, которые не приносят ни малейшего результата. Я не могу спокойно и терпеливо ждать, пока ты придешь ко мне. Я не могу сам к тебе прийти. Я не могу ничего. Я устал надеяться, устал обнимать подушку ночами, устал без тебя. У меня не осталось сил ждать. Но я все равно иду и иду по улицам, всматриваясь в пустые бездушные лица, которые тянут из меня силы уже одной своей пустотой и бездушностью. Я продолжаю бездействовать. И я не знаю, как мне быть. Я уже ничего не знаю, ничего не хочу, от меня ничего не осталось. Остался лишь последний, еле тлеющий, огонек надежды, единственное, что удерживает меня в этом мире. Я продолжаю верить в то, что ты придешь. Я люблю тебя.
Ну вот и как же я без тебя? Когда в глазах темнеет от одного твоего вида. Когда в голове туман, как от пьяни, от одного лишь твоего голоса. Когда мурашками по коже, когда любовь по венам, когда обнять бы тебя и не отпускать, когда целовать бы тебя до покрасневших губ, когда смотреть бы тебе в глаза, не в силах отвести взгляда. Ну вот и как же я без тебя? Люблю до безумия. Тебя люблю, радость моя. Посмотри на меня. Ты ведь понимаешь, что без тебя очень сложно. И я понимаю, что ты не можешь без меня. Как там называется?... Обоюдная зависимость. Ни я без тебя, ни ты без меня. "Это так безответственно друг за друга жить, это так болезненно, ты понимаешь, да?" Ну вот и как же я без тебя? Да никак, родная моя. К тебе хочется до безумия. А между нами мало того, что 1700км, так еще и два часа времени. Это, знаешь, как будто мы живем в разных мирах. У тебя уже следующий день, а у меня все еще этот. У тебя уже зима, снег выпадал, снежинки кружились в воздухе, а у меня грязь и промерзлая эта слякоть. Мы как будто застряли в разных частях Вселенной и никак не можем встретиться. "Можно я буду любить тебя всю жизнь?" Ведь можно же? Несмотря на все это расстояние и время, несмотря на мою хандру, несмотря на твою загруженность, можно? Да мне и все равно, что ты скажешь, я буду любить. Буду думать лишь о тебе всю свою жизнь, и даже после нее, буду видеть лишь тебя, даже, когда не смогу больше видеть, я всегда буду любить тебя. Буду смотреть на тебя с одинаковой нежностью, прикасаться с одинаковым трепетом, обнимать с одинаковым нетерпением, целовать с одинаковой неутомимостью. Люблю тебя до безумия и всегда буду любить.