Кажется, я рассказал Ли.ру все, что мог.
То ли этот дневник мне приелся и стал неинтересен, то ли в данный момент мне больше нечего сюда писать.
Уже какое-то время я обитаю здесь - http://lettertonowhere.viewy.ru
Копипаста там больше, моих слов меньше, но "такие дела".

Каждый вечер я завожу будильник на 6.30 утра. Потому, что в 6.42 рассвет.
Каждое утро я просыпаюсь, выключаю будильник и сплю дальше. Потому, что как-то страшно, мерещатся чьи-то шаги, под одеялом тепло, а на улице этот чертов снег.
Когда-то зима закончится, ночи станут короче, и рассвет будет раньше. Но я все равно буду заводить будильник на 6.30
Треть жизни можно подвести под этот пример.

[показать]

У меня есть колечко на мизинец, плюшевый бегемот и пригоршня книг. Еще коробка с небом, банка с протуберанцами и пакетик со звездами. Я - самый богатый человек в мире. Самый одинокий. Я счастлив.

[700x437]

Глупо писать здесь прописные истины, но... 
Вот как-то буквально за последние несколько дней кардинально поменялись все возможные взгляды на жизнь. И, кажется мне, что там, за чертой, никакого страшного суда не будет. Будет лишь два списка. Перечень того, что ты сделал для себя, и перечень сделанного для других. Парочка ангелов будет просматривать все твои дела, ты будешь стоять перед обычным письменным столом, смущенно мяться и отчаянно надеяться, что большим окажется список с хорошими поступками. А дальше все зависит от тебя. Либо тебе улыбнутся, и ты поймешь - да. Либо огорченно поднимут обязательно светлые голубые глаза с отблесками сожаления и вежливо укажут на дверь (дверь ли?). Дальше мне как-то пока ничего не кажется, потому что смотреть дальше - слишком много самонадеянности. Сейчас вот кажется, что осознал единственный правильный путь, а потом окажется, что это лишь тропинка, которая почему-то примерещилась тебе асфальтовой дорогой. Или того хуже - бурелом, по которому ты будешь петлять, цепляясь за колючки, не заметив, что в двух шагах от тебя - та самая правильная дорога. Самое страшное - ошибиться.

Я не могу справиться с собственными хочу и заменить их на надо. Или из многих надо выбираю те, что совпадают с моими собственными хочу и отсекаю другие, более важные. В результате я вроде всегда при деле и всегда стою на месте.

Ах, да, совсем забыл же - еще со вчерашнего дня строго ограничено время, проводимое за ненужными вещами. В частности - интернет. К черту бесполезные разговоры с бесполезными людьми. Все строго по надо. И обязательно - иногда в скайп. Надо же проводить время и приятно и полезно одновременно.

Странно. Девяноста пяти процентам людей я не могу сказать правду, потому что они ее не поймут или обидятся. И девяносто пять процентов людей никогда не говорят правды мне, потому что обижусь я. И сам себе я в десяти случаях из ста не могу сказать правду, потому что мне будет страшно.

«Вот так-то! Я вызываю из бездны снег!»

Господи, да зачем он тебе, милая? Когда первые хлопья снега опустятся на землю, у нас остановится сердце. Ты ведь не хуже меня знаешь, как это будет. Сперва - острая вспышка радости. По привычке. Глупая детская привычка радоваться первому снегу. Потом мы закроем глаза. И будем стоять и улыбаться, чувствуя, как снежинки трогают наши веки своими холодными пальцами. И только потом - острой иглой кольнет нам в грудь. И мы задохнемся на мгновение, не в силах сделать этот спасительный вдох-выдох. И мы пошатнемся, да - мы обязательно зависнем в этом воздухе хотя бы на мгновение. И ветер будет хватать нас за шкирку, и пытаться снова поставить на ноги. Но мы ведь знаем, что это все бесполезно. Потому что снег – внутри. И он колет, рвет, раздирает на части эту чертову сердечную мышцу. И тогда… наши сердца остановятся. Не потому, что замерзнут. А потому, что до краев наполнятся снегом. И среди этой снежной массы будут проходить вены и артерии, в который будет закипать ледяная кровь. И мы не будем жить. До марта. Не нужно снега, my darling. Или же… прощай. До шестнадцатой весны. 

[600x441]

Настроение сейчас - Шелк

Я не люблю слушать джаз, и это, кажется, плохо.
Я люблю читать глубокие книги, и это, кажется, хорошо.
Я люблю пить красное вино, и, кажется, не знаю, хорошо это или плохо.
Сейчас я пью горячий шоколад и благословляю того, кто его придумал. Потому, что это, кажется, единственное спасение от этой осени.
Сейчас мне, кажется, абсолютно не о чем писать.
Сейчас мне, кажется, абсолютно не к кому бежать, когда плохо.
Сейчас мне, кажется, абсолютно...
Сегодня ко мне должны были прийти друзья, и мы бы напекли блинчиков со сгущенкой. Не получилось. Когда я пришла домой, я увидела целую тарелку блинов. Спасибо, мама.
Сегодня один из худших дней за последнее время, но мне, как всегда, необычайно легко и свободно. Только вот спать хочется.
Сейчас мне, кажется, абсолютно не ради кого жить.
И это странное состояние, когда нет какой-то большой цели, ради которой из кожи вон.
Сейчас, кажется, осень.
Сейчас, кажется, вечер.
Сейчас, кажется...

Ветер легко скользит по улицам, качает опавшие листья и пытается пробраться в квартиры. Кто-то включает обогреватель, потому что тепла батарей не хватает. Кто-то включает громче музыку, потому что устал от тишины. Кто-то сжимает руками виски и затыкает уши, потому что устал от громких звуков. Кто-то читает книги, чтобы заполнить пустоту внутри. Кто-то пишет эти книги, чтобы выплеснуть море, которое внутри.
И сегодня, кажется, тот самый день, когда нужно понять еще одну истину.
Все мы от кого-то зависим.
Я? Нет, что ты, мне вовсе не плевать на всех окружающих людей.
И я от кого-то завишу.
Кажется, от горячего шоколада.
Да, я не шучу. Поэтому... зажги-ка газ - я сварю еще.
Просто сядь рядом. Помолчим.

И этот день настал. Я понял это сразу же, в тот миг, когда поднял глаза к небу и увидел свинцовые тучи, давящие своей торжественностью и кричащие: "Иди, беги, несись со всех ног, она ждет!". И я бежал. С неистовой скоростью, так, как не бегал уже давно. Я просто спешил. Я должен был увидеть тебя как можно скорее. Потому, что я искал. Потому, что прошло уже шесть лет. Потому, что каждую ночь я видел твои улыбающиеся глаза. Потому, что я ищу. И теперь этот момент наступил. Я нашел.
Летящей походкой я скольжу по тротуарам, сношу случайных прохожих, бросаю беглые взгляды на каждое лицо. Не тот, не та, нет. Не те глаза. Я знаю, как ты выглядишь. Но я хочу узнать тебя по глазам. Улыбающимся. Серо-зеленым. Чуть прищуренным от смеха. Я знаю твои глаза. Потому, что в них - твоя душа.
И я останавливаюсь.
Посреди проспекта.
Вокруг тысячи людей.
Вокруг тысячи машин.
Магазинов,
кинотеатров,
многоэтажек.
Вокруг меня - поток.
И я вдруг понимаю, насколько я смешон. Я - бежавший всю жизнь за своей иллюзией. Я - посвятивший свою душу поискам неизвестного. Я - отдавший всего себя ради... ради чего?
Я вдруг понял, что вокруг меня нет этого потока.
Что вокруг меня уже давно нет ни машин, ни многоэтажек, ни людей.
Я стою и смеюсь.
Я смешон в своей нелепой погоне за несуществующими надеждами.
Но я счастлив.
Потому, что я вижу твои глаза.
Серо-зеленые. С озорным прищуром.
На могильной плите.

Альтернативный конец к истории без конца. Да, это только я могу найти свою самую первую попытку написать что-то о любви и... превратить ее в трагедию. И мне нравится.

Сегодня я сжигаю твои письма. Все до одного.
Смотри - в этом ты рассказывал мне о том, как впервые сам взялся за штурвал и потянул его на себя. Это был твой первый полет. Ты писал мне, как растворяешься в небе, как не остается ничего, кроме этой яркой, режущей глаза синевы. И про то, как ты тогда не слишком удачно совершил посадку, оставив правое колесо на траве, и тебе пришлось выплачивать стоимость его починки. Но все это была ерунда, потому что ты впервые оторвался от земли. Ты впервые нашел бога в себе.
А вот в этом ты летаешь уже вполне смело, крепко держишь в руках штурвал, наушники пилота почти не соскальзывают с твоей головы и ты даже улыбаешься весьма дружелюбному пареньку, которого посадили тебе в помощники. Я тогда исходил от ревности, когда читал эти строки, потому что одна твоя улыбка - это же совершенное чудо, а ты даришь ее кому-то другому. Правда потом ты написал, что в этот день у вас сгорел двигатель, и вы чуть не упали, благо высота была небольшая. И я тут же забыл о ревности, потому что - божемой - это же твой первый сгоревший двигатель, твоя первая почти_что_смерть, это один из самых важных моментов в жизни любого летчика.
Это письмо о том, что тебе впервые доверили "серьезное дело", и пусть это всего лишь перевоз крошечного, никому не нужного груза от одного мелкого человечка другому, но ты уже страшно горд и доволен собой, и ты не провалил это задание, и ветер, что свистел в твоих ушах, звенел радостью и самодовольством, и ты чувствовал это, и смеялся прямо в воздухе, и даже прозевал воздушную яму, и смеялся из-за этого еще больше.
А вот это письмо совсем короткое и скомканное, потому что в этот самый день началась война, тебя посадили в бомбардировщик и заставили убивать. Ты тогда еще не знал, что это значит, и был страшно недоволен и зол, и не хотел ни-за-что не хотел убивать. Но ты ведь все понимал - это задание. И ты сел за штурвал, надел наушники (они, кстати, совсем уже не спадают, наверное, ты вырос еще больше) и поднялся в воздух. В твоих глазах тогда плескалась ненависть, но ведь совсем еще не к тем людям, которым разрывало тела твоими же бомбами. Ты закрывал глаза на каждом взрыве и считал до шестнадцати - я не знаю, почему именно это число тебе так нравилось, но ты всегда ждал шестнадцать секунд прежде чем уничтожить еще тысячу жизней. Небольшой подарок от бога. Да-да, ты уже тогда чувствовал себя богом, хоть и проклинал всю ночь и правительство, затеявшее войну, и начальника, отдавшего такой приказ, и самого себя, не сумевшего ослушаться и помочь всем тем, кого пришлось взорвать.
В каком письме ты начал их считать? Ах, вот оно. Здесь ты с немного маньякальным блеском в глазах (я его не вижу, но чувствую, что он есть) пишешь, что сегодня взорвал на два больше села, чем твой приятель. Ты пытался считать даже людей, но это слишком сложно, потому что они, гады непонимающие, тут же разбегаются и суетятся, как в огромном муравейнике.
Это то письмо, в котором ты перестал переживать по поводу того, что я нахожусь во вражеском десанте и в любой момент мы можем получить приказ сбить друг друга. Впрочем, я думаю боялся ты этого всегда, но именно сейчас затолкнул эту мысль так глубоко, что она перестала читаться между строк в каждом абзаце, и я наконец успокоился. Потому, что решил - ну не может нам так не повести вдруг. Мы в разных лагерях, мы - враги. Но мы не убьем друг друга, даже если прикажут. Знаешь, а мы ведь никогда об этом не говорили. Но я всегда знал - ты не сможешь меня убить. Ты считаешь деревни, которые разбомбил, но я навсегда останусь запретной зоной.
Вот сейчас я беру в руки твое последнее письмо. Здесь ты говоришь, что дан приказ на бомбежку моего города. Я почти вижу твое отчаяние, оно скользит в скачущем почерке и оборванных окончаниях. Ты сбиваешься с мысли в середине каждого абзаца и начинаешь твердить, что вырвешь штурвал и наденешь его на голову командующему, если он не отменит этот идиотский приказ. Это первое письмо, в которым ты говоришь, что любишь меня. Это первое письмо, читая которое я плачу и комкаю его в руках, чтобы через секунду разгладить и читать снова. Это первое письмо на которое я не отвечаю. Потому, что этой ночью я сел в кабину пилота и полетел сбрасывать три бомбы на ваш лагерь. Потому, что я никогда не считал убитые мною жизни и никогда не смог бы перестать ненавидеть себя, за то, что делаю.
Я должен был убить тебя первым. По праву любви.
И вот сейчас я сжигаю все твои письма и совсем не плачу. Сегодня мы летим бомбить собственный город. Потому, что теперь я отдаю приказы. Потому, что война сломала не столько тысячи жизней, сколько тысячи душ. Потому, что мы летим убивать самих себя. Чтобы смотреть на свою смерть и смеяться.
Я погибну этой ночью. Главное - ты погиб первый. Ты не будешь плакать о моей смерти. По праву любви.

Есть такой промежуток времени, где-то между заходом солнца и моментом, когда небо становится совершенно темным, звезд еще нет, света уже нет и в воздухе рассыпана небесная пыль. Так именно в этот кусочек уходящего дня наступает время... разводить мосты.
Вы не подумайте, я вовсе не мостовой оператор, у меня нет технического образования, в моем кабинете не находятся тысячи рычагов и переключателей. У меня и кабинета-то нет, что уж тут говорить о каких-нибудь ручных приводах. У меня все гораздо проще. И одновременно сложнее.
Каждый день я выхожу на улицу и сажусь в первый попавшийся троллейбус. Меня видят абсолютно все пассажиры, включая кондуктора, я не какой-нибудь там призрак или неземное существо, вы не подумайте. Я всегда покупаю билетик, по привычке пробегаю взглядам по цифрам, хоть мне ни разу еще не попадалось счастливого, да это и невозможно. Каждый день я еду в троллейбусе из одного конца города в другой. И вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что в это сумеречное время небесной пыли в троллейбусах много людей. Нет, вовсе нет, обычно за всю дорогу мне попадается человек десять и я неизменно рад, что их не становится больше. Конечно, я не беру во внимание дни футбольных матчей, городских праздников и еще каких-нибудь масштабных событий, после которых мои троллейбусы битком набиты веселыми, пьяными, недумающими людьми. В такие дни я обычно горестно вздыхаю, ставлю на плиту кофе и устраиваю себе выходной.
Ехали ли вы на ночных троллейбусах? Это такое тихое, спокойное и умиротворенное удовольствие, когда люди наконец-то перестают мельтешить перед глазами и беззаботно прикрывают глаза в полудреме или задумчиво смотрят в окно.
Однажды я видел ребенка, рисующего на запотевшем стекле звезды. И, я клянусь вам, звезды в этот день появились на небе гораздо раньше положенного.
Еще неделю назад я видел потрясающую девушку в красной вязанной шапочке. Вы только представьте себе - начало осени, плюс пятнадцать на улице, а она в шапочке. Она так улыбалась, прижимаясь к стеклу, что сразу стало понятно - она не связана с этим миром. Я увидел в ее глазах мост в Терабитию и тут же простил наличие шапки.
Когда-то совсем давно на соседнем сиденье совсем рядом со мной, прикасаясь острыми угловатыми коленками, сидел мужчина лет восьмидесяти. У меня даже сейчас не поворачивается язык назвать его старым, потому что на его груди висело с десяток орденов, а в глазах полыхали горящие окопы, летели пули, тащили друг друга раненные товарищи и бинтовали переломы уставшие медсестры. Я слышал про таких людей, которые не видят существующей жизни, которые остались т а м, но никогда раньше не видел их своими глазами. Вы знаете, я тогда осторожно коснулся его руки, и он даже не повернулся в мою сторону. Тогда я вышел на остановке следом за ним и просто купил гвоздик в одном из этих вечноработающих супермакетов. Догнал его, он ведь шел совсем медленно, потому что почти не замечал окружающего мира и то и дело натыкался на случайных прохожих. Я шел за ним до самого его дома, подъезда, квартиры и, когда дверь открыла его уже не совсем молодая дочь, отдал ей этот самый букет и ничего совсем не сказал. Потому что я видел ее глаза. Они тоже не видели ничего перед собой, вот только уже совсем в другом смысле. Говорить здесь было бесполезно.
А вот совсем недавно я видел в троллейбусе маленькую девчушку лет семи. У нее в руках была большая сумка, наверное, в полтора раза больше ее самой. Она все мостила ее на пол, никак не находя удобного положения. Девочке было страшно неудобно, потому что сумка тыкалась ей в колени, как продрогший пес, царапала колготки и мешала сидеть. Но ее лицо светилось той детской наивной радостью, потому что в руках у нее была Большая Конфета, которую презентовал ей тренер. Девчушка занималась плаванием и приплыла быстрее всех на сегодняшней тренировке. Она не гордилась собой, она просто радовалась, что у нее есть Конфета.
Я могу рассказать еще тысячи таких историй. Какие-то из них будут трогательные до маленьких слезинок в уголках глаз, какие-то вызовут злость и отвращение, каким-то вы бы улыбнулись, хоть у вас и не было этой самой Большой Конфеты.
Я могу рассказать миллиарды этих историй, потому что я помню их все, помню каждого пассажира, помню каждого... чей мост я развел.
У этого мальчика, рисовавшего звезды, лежала дома больная мама. Она улыбалась, ждала сына с занятий и просила мужа заварить крепкий чай. У нее немного поднялось давление в этот день, начинала болеть голова, но она все равно улыбалась, потому что у нее была семья - любящий заботливый муж, примерный добрый сын, что ей еще надо было? В тот момент, когда я посмотрел на мальчика, его отец разбил чашку, наливая чай матери с болящей головой, наш троллейбус пропал в невесть откуда взявшуюся пробку. В тот момент, когда взгляд этого ребенка скользнул по мне, его маме вдруг пришла в голову мысль, что муж разбил чашку нарочно, потому что не хотел наливать чай, потому что она

Всем есть, что рассказать. А я что-то молчу подозрительно долго. Надобно и себе выплеснуть хоть чуть-чуть мыслей, хотя бы для создания видимости, что они у меня есть.
Вот сижу, конфетки ем, пытаюсь сделать практическую работу по технологиям. Это нечто фантастическое, на самом деле. Особенно если учесть, что в колонках ненавязчиво переливается Би-2, рядом умиротворенно мурчит кошка, а я вот сижу и жду, пока этот проект сделается сам. И, что интересно, он сделается. Просто потому что я этого хочу. Главное - вера, да.
Недавно подумалось, что вокруг так мало хороших людей из-за моего внутреннего мироощущения. Надобно переходить на светлую сторону, как-то включать доброту, надевать белые перчатки и выходить на улицу не для того, чтобы трогать небо - оно и без того слишком осеннее, - а разливать добро. Всем добра. Иначе слишком печальной кажется осень, даже, когда хорошая погода.
А еще я боюсь зимы. Вот даже не из-за холодов, болезней и кислых лиц. Скорее из-за отсутствия волшебства. Крис, конечно, великолепно пишет про Нарнийские зимы, вот только они почему-то так и остаются в той самой Нарнии, а до нас не доходят. Или же я просто не научилась их видеть, все может быть.
Хочется новых знакомств с какими-нибудь совсем потрясающими людьми, с которыми можно говорить о Терабитии, о Месте, Где живут Чудовища, о Саде Великана-эгоиста и о еще тысячи очаровательных мест, в которые мы так никогда и не попадем, но всегда будем хотеть попасть. Я, конечно, понимаю, что не хватает мне вовсе не этих людей - мне нужна сказка. Потому что одна из моих самых главных сказок неожиданно закончилась (оборвалась?), и теперь мне совершенно не хватает чуда, эмоций, ощущений и вообще этого огромного водоворота чувств, в который ныряешь так, что сдавливает легкие и не можешь сделать и вдоха. Постоянное напряжение, вот что должно быть. С внешней стороны мне его хватает по самое горло, а вот внутреннюю пустоту никакие суетные дела заполнить не могут.
В общем, дело обстоит так. Нужно добра, сказки и... доделать уже эту практическую.

[700x393]

Тише-тише... Закрывай глаза. Дыши - медленней. Думай - судорожней.
Тише... Касайся осторожней, мягче. Закрывай глаза, выдыхай и... забывай.
Ты - полоса шелка. Ты обволакиваешь мои руки.
Ты играешь на фортепиано. Пальцами по клавишам. Пианиссимо, милая. Еще тише.
Посмотри - ночь такая теплая, свет такой тусклый, голоса такие приглушенные... Поэтому - тише.
Дыши ровней. Приоткрывай губы и - вдох. Тихонько. Так, чтобы я не слышал.
Покачивайся немного. В такт. Расслаблено. Чтобы не выдать, что ты - тоже клавиша.
Встряхни волосами, мон ами. Мягко. Создавай атмосферу.
Ты же видишь - здесь тишина. Играй. Не нарушая ее.
Играй, милая, играй. Я буду обнимать тебя словами. Теплыми и терпкими
Ты будешь судорожно дергаться и пропускать си-бемоль.
Я буду хмуриться, и воздух - возмущенно свистеть. Не фальшивь.
Мы и так насквозь пропитаны фальшью. Хоть сейчас - сыграй по-настоящему.
Забудь... Забудь, что не сможешь дотронуться до меня.
Забудь, что не от тебя мое дыхание чаще и тише.
Не от тебя мурашками через крестец в самый позвоночник.
Не от тебя воздух делается плотнее и давит.
Ты - по клавишам. Не ты - в душу пальцами.
Ти-и-и-ше, милая. Не вздыхай. Осторожней.
Я сейчас так хрупок... что скоро рассыплюсь. От одного неверного форте.

Стоп. Прекращай. Закрывай крышку, да посильнее, погромче.
Хлопай дверью, бросай на меня недовольные взгляды, топай каблучками через всю комнату.
Уходи.
Ты играешь только до тех пор... пока я этого хочу.

[603x604]

Что написать тебе?

Город пропах водой.

Крыши плывут в болезненном полумраке.

Наши теряются в книжных и как бродяги

Зябко ведут плечами. За теплотой

Едко и безголосо шипит усталость,

Слух теребят неотвеченные звонки.

Если мы ждали весны, то она осталась

В самом конце недобитой тобой строки.

Что рассказать тебе?

Капли бегут за ворот,

Снег понемногу плавится, и к утру

Влажность тяжелой рукой накрывает город,

В пору отращивать жабры, метать икру...

Как здесь остаться,

Чтобы не захлебнуться, перебирая сборники панорам

Будничных глупых встреч,

Как звезду на пульсе

Гладить, привычно впериваясь в экран,

Если за окнами тоненько завывает

Тихая, озадаченная капель?

Щурится солнце, лед безвозвратно тает,

Стылым дождем оборачивая метель.

Как объяснить тебе?

Мы потерялись где-то

В тёплых руках белоснежных Нарнийских зим.

Скоро весна.

Я оттаиваю с рассветом

И понемногу рассеиваюсь,

Как дым.

This life well it's slipping right through my hands
These days turned out nothing like I had planned

Ты не мог представить, как оно все обернется в итоге. Мы строили планы, которым не суждено было сбыться, мы давали обещания, которые не смогли выполнить, но теперь мы не знаем, могло ли быть по-другому - могло ли быть лучше. Было время бежать со всех ног, теперь наступило время, когда лучше остаться там, где ты есть, и делать то, что кажется тебе важным.
Время разбрасывать камни, которыми мы когда-то наполняли свои карманы (собирались ли мы драться или топиться - уже не имеет значения); мы убили достаточно чудовищ, теперь можно засеять поле их зубами и просто смотреть, что из этого вырастет по весне.
Делать глупости, ходить на дурацкие фильмы в пустые залы кинотеатров, смотреть вокруг во все глаза и не спать по ночам, чтобы, когда время сменится снова, уснуть и видеть эти дни во сне.

Нет ничего важнее того, что происходит сейчас.

Настроение сейчас - Это просто ветер

Как мило мне всегда слышится припев этой песни. "Дорога - мой дом. И для любви это не место".
Есть в этом что-то символическое и неуловимо похожее на правду.

Странная в этом году получается осень. Теплая и мягкая. Обманывающая, заволакивающая и еще более опасная, чем прежде. Она нежно дышит в затылок, перебирает волосы, шепчет что-то ласковое на ухо и... забирается глубже в сердце. На улице - тепло. Внутри - холодно. Такое вот коварство.
А еще - бесконечная суета. То ли мне раньше этого не замечалось, то ли жизнь действительно стала нестись сумасшедшим темпом только в этом году. У меня даже нет времени почувствовать себя. Заглянуть внутрь, посмотреть, подышать этим прохладным воздухом. Своим. Собственным. Одиноким. Вот уж странное время года. Я чувствую как все застывает, в ожидании зимы, и вижу, как все несется с бешеной скоростью. Такой странный осенний листопад. Когда земля усыпана пожелтевшими листьями, а каштаны цветут заново из-за слишком теплой погоды. Все вокруг роится противоречиями. Тянет, тянет меня в этот водоворот суетности и событий. А я сижу, пью горячий чай с двумя ложками меда, смотрю в окно и улыбаюсь. Тоскливой такой улыбкой. Все всегда получается так странно и совсем не так, как должно быть. А мне легко. Легко бегать по тысячи делам, легко учить три английских текста за час, легко. Потому что там - внутри - пустота. А с ней все совсем легко.

[показать]

Когда-то давным-давно, когда у людей еще были души... Они не умирали. Жили по двести, по триста лет, взрослели, старели, но где-то был рубеж. Который никто не мог переступить. Старики так и оставались с одним количеством морщин и седых волос. Те, кого пытались убить, оставались со шрамами, но все равно жили. И со временем прекратились попытки убийств. Люди жили в свое удовольствие, наслаждались жизнью, вдыхали ее полными легкими и выдыхали парами счастья. Наступил тот долгожданный Рай на Земле, который с такой тщательность пророчили в религиях. И казалось, так будет всегда.
Пока не пришла она. Никто не знал, откуда она появилась, но однажды утром мир проснулся и понял, что изменился. Она светила ярче солнца. Она дышала свободней ветра. Она смеялась громче моря. Она ходила тише бабочки. Она смотрела пронзительней дождя. Да и много чего еще можно попробовать рассказать о ней, чтобы вы поняли, насколько она была потрясающей. Но это не нужно. 
Слова становятся пеплом, когда я говорю о ней. Пепел этот развивается и ускользает мимо ушей. Поэтому я и пишу.
Каждый, на кого она смотрела, видел залитый солнцем осенний лес. И в душе у него загоралась надежда, она давила на грудь, отбирала возможность дышать, но согревала своим теплом. И люди шли за ней. Молча. Каждый чувствовал, что стоит проронить лишь слово - и она растает. И все хотели идти. Не потому, что им было интересно, куда она приведет. Не потому, что она была воплощением чуда. Не потому, что каждый влюблялся в нее с полувзгляда. А потому, что она несла свет. Он поднимался в воздух, и люди дышали светом, окрыленные надеждой.
И никто не замечал, что она плачет.
Она шла, собирая за собой людей со всей планеты, с каждого уголка Вселенной. И постепенно на мир обрушивалась Тишина. Потому что она забирала с собой все звуки, заставляя людей хранить молчание. И никто не знал, как долго они идут, куда идут, зачем и для чего. И никого это не волновало.
И души растворялись в надежде. И плыли среди облаков, счастливо следуя за своими обладателями. И мир недоуменно смотрел.
И Тот, Кто сотворил мир, в отчаяние спустился с небес. Он создал людей для счастья, но для счастья, которое они сотворят сами. Люди же шли за воплощенным счастьем, забывая обо всем. И не видели, что свет, которым они дышат, состоит из пыли.
И Тот, Кто сотворил мир, заговорил. И просил он людей одуматься, указывал им на их опьяненные души, и кричал, что порвется нить (о какой нити идет речь, совершенно никто не понял), что мир лопнет, что они идут против своего естества, упиваясь ложным светом.
И я уже не помню, кто был первым, поднявшем на Него руку. Но толпа обрушилась на своего создателя с яростным молчанием. Потому что никто не смел проронить ни звука. И все с испугом посмотрели, не исчезла ли она от громких звуков Его голоса. Но она стояла и смотрела. Смотрела прямо на Того, Кто сотворил мир. И из глаз ее лился свет. Который поглощал Создателя, растворял в себе, не оставляя даже ни звука.
И толпа успокоилась. И пошла дальше. И дышать сразу стало как-то легче.
Она остановилась. Она долго стояла у камня перед рекой и смотрело на небо. И небо смотрело на нее. И она упала.
И каждый из этой чертовой толпы увидел пыль вместо света. И каждый почувствовал, каким смогом дышит. И каждый почувствовал злость. И каждый понял, что был ослеплен. И каждый поднял на нее руку.
Но она лежала, и каждый видел, как ее душа раздирает тело. Как мерзко расползается окровавленная плоть, и как проглядывает из нее Душа. И каждый из этой чертовой толпы впервые увидел душу. И душа каждого из них, испуганно заметалась, не сумев найти своего хозяина.
А ее душа вдруг рассыпалась пеплом. И каждый почувствовал ее боль. И каждый понял, насколько был не прав.
И Тот, Кто сотворил мир, вдруг появился из ниоткуда и, не посмотрев на людей, снова поднялся в небеса.

Много воды утекло с тех пор. Да только и по сей день Бог не с людьми, души мечутся, пытаясь найти своих хозяев, а мир недоуменно смотрит. Но и по сей день, толпа идет за теми, кто испускает свет, не замечая, что это ничто иное, как пыль.

Хотелось бы еще поздравить с прошедшим днем рождения хорошего ПЧ, хорошего комментатора, хорошего автора собственных постов, да и вообще очень хорошего человека - - Недобитый романтик -. Спасибо тебе за то, что читаешь меня, но еще большее спасибо за то, что и я читаю тебя с огромным удовольствием. Удачи тебе там, в Москве ;)