Я целую тебя под ключицу.
Кожа – теплое молоко.
Как ты можешь со мной приключиться
Так внезапно и так легко?

Без тебя я как блюдо без специй.
(Птицы в белом играют джаз) 
Из груди моей вынули сердце
Для создания муляжа.

Я вникаю в твои недопесни,
Недомузыку, недофолк.
И когда мы случайно-не-вместе,
Называю тебя «Сафо».

В паутине полуночных улиц
Не писалось и не спалось.
Сердце мне мое вскоре вернули,
Только, видно, не прижилось.

Ветру в косы бессмертник вплету я -
Пусть он флейтой своей поет.
А в груди твоей сердце бунтует
Так похожее на мое.

Это как внезапно упасть с обрыва. Это как идти всю жизнь по одной дороге и неожиданно осознать, что есть еще тысячи других. Это как безошибочно отвечать на все вопросы и  вдруг ошибиться на самом последнем. Это непередаваемое ощущение понимания неправильности собственных суждений. Когда ты видишь холодного, злого человека, который на мгновение сбрасывает маску и подбирает бездомного котенка. Когда он бережно сжимает в руках это рыжее чудо и шепчет ласковые, успокаивающие слова. Только тогда понимаешь, что все время ошибался в нем, не видел души и не мог понять ее глубину. И вот сейчас ты как будто жил лишь в одной грозе и буре и впервые увидел ясное небо. Такое чистое, искреннее, доброе. И хочется подбежать к этому человеку - внезапному памятнику красоты - и вместе с ним разглядывать черные полосы на шерсти огненно-рыжего, дрожащего от нахлынувшей на него заботы, котенка. И хочется вместе держать это сверкающее солнце и видеть дикую радость в его глазах, подносить теплое маленькое существо к носу и чувствовать, как легкие, почти невесомые шерстинки щекочут кожу. Ты видишь мир вокруг, ты видишь его внутри себя и искренне наслаждаешься этим зрелищем. А, казалось бы, что произошло? Да ничего особенного, всего лишь твой знакомый, прослывший безжалостным, бессердечным и черствым, вдруг подобрал брошенного котенка и с сияющими глазами понес его домой. А в глазах у него отражается такой яркий, залитый солнцем лес, что дышать страшно, чтобы, не дай бог, не разбить нечаянно этот хрупкий, добрый мир. И ты стоишь, не в силах пошевелиться, и держишь на ладонях целую Вселенную, возникшую лишь из крошечного человечного поступка. На твоих пальцах загораются звезды, и ты аккуратно вешаешь их на небо, чтобы человеку с его котенком и ночью было светло и радостно. И ощущаешь себя таким маленьким богом, создавшем кому-то счастье и уют. Что же может быть лучше?...

Хочешь, я нарисую тебе море? – спросила ты и я сразу понял, что очень хочу.
Я никогда не видел моря и оно представлялось мне чем-то необыкновенным, огромным и недоступным простому пониманию. Разве что иногда я получал открытки с изображением моря, но на открытках оно казалось мне глянцевым и как-то слишком маленьким, да и к тому же, на мозаичном боку ялтинской коробочки-дома, открытки печатали «мосполиграф». А настоящего моря я никогда не видел.
- Конечно, - сказал я, - Очень хочу. А чем?
Мы сидели на узкой скамейке посреди редких парковых деревьев и пили вино. Тетради я оставил дома, сумки ты с собой не брала, и я вдруг испугался: вдруг в сумках и тетрадях остался тот заветный карандаш, и ты о нём просто забыла? Или карандаш у тебя с собой, но бумаги нет, и поэтому всё, конец, ничего не выйдет, и я так никогда и не увижу моря?
Я вдавился спиной в доски скамейки и жадно проглотил полстакана вина, капнув себе на джинсы. Но джинсы - не важны. И вино – не важно. А важно только море, которое потерялось где-то, такое одинокое, в тетрадях и сумках, в папках и коробках с гуашью и маслом.
Ты посмотрела на моё печальное лицо и засмеялась. И я услышал, как где-то в нотках твоего смеха шевелит ниточки травинок соленый бриз, и в тот же момент мне открылась великая истина – тебе не нужны тетради. И карандаши не нужны, и масло не нужно. Ведь настоящему художнику достаточно просто представить, и картина родится вокруг него сама собой. А краски и карандаши нужны только для того, чтобы он мог поделиться этим волшебством с другими. Слепыми и глупыми, как я.
Ты расстегнула карман джинсовой куртки и достала цветные мелки.
- Вот чем. А какое море тебе нарисовать?
Вокруг нашей скамейки расположился маленький асфальтовый пятачок, и ты, разложив мелки у ног, весело смотрела в мою сторону, словно предлагая поверить, что именно здесь сейчас и зашумит зелёная волна. 
И я поверил.

- Тёплое, - произнёс я. И улыбнулся.

 
Над головой вертелось калейдоскопом свихнувшееся цветное небо и бесились чайки. Я сидел на скамейке, загорелый и заросший, курил трубку, обсыпая тельняшку пеплом трубочного табака, и смеялся. Пахло солью и водой, золотистый песок перекатывался под моими босыми ногами, путаясь в отросших волосах и засыпаясь, поднятый ветром, в нагрудные карманы куртки.
Позади меня шумел прибрежный город, а передо мной, величественное и многоцветное, раскинулось настоящее море, играя бликами на прозрачных гребнях волн.
А ты, в белом сарафане с цветами, смешная и босоногая, как цыганка, терпеливо дорисовывала остатком мелка плавник мокрого и вертлявого дельфина.
- Спасибо! – крикнул я, - Теперь я знаю, теперь я видел настоящее море!
И закрыл глаза, щурясь на солнце.

Шел как-то человек с приятелем вдоль асфальтовых полос, там, где кончается небо, начинается поле и высокие стрелки травы упираются в самые локти, и рассуждал о боге. Трава все еще была мягкая и даже почти зеленая, а вот небо уже начинало становиться глубже и холоднее, потому что птицы меняли маршруты, потому что осень дышала в затылок. И вроде бы все еще тепло, только воздух стал более влажный, и с каждыми новыми сутками все горше вздыхал ветер, играя в ветвях сонатки. И где-то наверное были открытые окна, сквозь которые он мог бы смотреть на клавиши, дышать на полированную крышку фортепиано "Ноктюрн" и шевелить на столе страницы пухлой книги о музыкантах, тихонько и с наслаждением нашептывая : "тем-пе-ри-ро-ван-ный кла-вир..." Но толи было еще рано, толи не сложилось, а может просто замучал сплин, да только ветер в те окна так и не добрался, и теперь печально гулял по полю, скучая по клавиру и полированной крышке, а ведь все знают, ветры - натуры музыкальные.
-Вот ты как относишься к богу? Веришь в него? - спросил у приятеля человек. Он заканчивал рассуждать о мифологии и верованиях, потому то Греции уже все припомнил, язычество отметил иронично, монашество оспорил, отругал христиантство и в целом вывел религию опиумом. Небо опустилось пониже и вывесило у самого края тонкий месяц, сверкнувший отточенной гранью в миллиметре от веток березы. У самого горизонта ползли по нему чернильные дорожки, растворяясь в холодной лазури чуть выше и смешиваясь с тлеющим розоватым оттенком, который человек, известный своим скепсисом, упорно звал "марганцовочным". Осколочки звезд стеклянно просыпались небу на брюхо, вразброс, неровно и болезненно. Тонкие нитки осоки окрасились синеватой тенью. 

-У нас странные отношения,- с улыбкой вздохнул приятель, задумчиво хмуря густые и темные брови, глядя, как капает в холодную лужу шелест листвы. Глаза у приятеля были мягкие, взгляд пытливый, а в плотной дорожной сумке жили стихи и ноты, а потому человек казался ему совсем молодым и немного странным.
-Так веришь или нет?- настойчивее спросил человек, теряя терпение. Становилось холоднее, в воздухе скользили со звоном острые капельки тумана, понемногу накрывавшего поле. Серо-зеленые глаза человека взрезали взглядом хрупкий воздух, да только без толку. Приятель рассмеялся, снял сумку и пристроил ее удобнее, ремнем через плечо, чтобы не соскальзывала.
-Сложно в него не верить, если приходится с ним работать,- произнес он в кудрявую бороду и растворился, добродушно хмыкнув, в прохладном молоке тумана. Человек постоял на месте, потоптался, похмурился.
-Работает он!- ворчливо проронил человек, обиделся и перестал быть человеком,- При деле он, понимаешь ли. Посмотрим-ка, что ты скажешь, когда я начну тебе мешать.
Так теперь и ползает, и корчится, строит самому себе рожицы, царапает мерзлую землю когтями, пугает отражения в лужах тот, кто когда-то был человеком. Давится своей завистью.
А где-то над полем, ласково гладя замерзшие ветви деревьев, играет сонатки ветер.
Так же, как раньше.

-Знаешь, как это бывает - отламываются вдруг от неба приторные куски серой краски и валятся вниз; сыплется пепельная пудра, как ободранная с пасхального кулича глазурь, кувыркаясь в весеннем лихом угаре. Стоишь, глотаешь солнечный свет залпом, задираешь голову в небо, щуришься сослепу, с непривычки, шевелишь губами под слова песни, отплясываешь руками ритм, а песня такая светлая-светлая, такая, что пробирает, пронизывает насквозь желание проплакаться, взрываясь изнутри мокрой улыбкой. И носится вокруг, узорами калейдоскопа, совершенно прозрачный воздух, разрисованный весенним солнцем. Тобой самим, в сущности, расписанный под эфемерно-прекрасную иллюстрацию к страшной сказке, твоей глупенькой, собственной сказке, в которой ты, дубина стоеросовая, привык жить.
А раньше вроде даже было нормально, серо-дерьмовенько так, средней паршивости, и не хотелось лучше, и не любила тебя твоя милочка-балерина, по которой ты сох днями и ночами, ляпая стихами тетрадки по истории искусств, сорокашестилистовые, и ладно что не любила, один хрен ты урод и морда у тебя кривая, и все в том же духе. И денег нет, и холодно на улице до зубовного стука и душевного скрежета, и дома даже кошки нет, потому что кошка, конечно, здорово, если умеешь с ней ладить, а ты даже сам с собой ладить не умеешь. И ходил ты такой вечно в воду опущенный, самостоятельно, сам собя опустивший в эту воду, и вода с сероватым отливом, и лед на ней со следами шин, и шарики летучие в детских руках на улице съеживаются, а ты ухмыляешься - закон физики. И было нормально, и ты привык.
А потом небо треснуло.
Буквально чуть-чуть, на секунду открыв свою настоящую глубину, и все вроде осталось на своем месте, только вот в твои глаза уже капнуло синим, и не вымоешь, не выковыришь эту синеву, лазурь, это сумасшедшее счастье весны.
И вот ты встал посередине проспекта, идиотище, снял шарф с груди и дышишь каждой порой, и тепло, и плакать хочется, и в крови ходит, бродит, реагирует с кровью нехимическая, небесная эйфория.
И понимаешь - беги, дурак, лети, спотыкаясь на бордюрах, к своей балерине, потому что у нее спектакль в девять, а сейчас шесть-тридцать, через пять минут она выйдет из подъезда, оденет на пучок волос белую сеточку и пойдет к трамвайной остановке. И лови ее, в ноги падай, признавайся в любви, выпендрись в конце-то концов, и можешь даже цветов купить, главное не розы, а то банально.
И ты летишь к ней. Озаренный. Счастливый. Эх...

Он закатил глаза и рассмеялся. И было впечатление, что он пьян, а он еще со студенчества ничего, кроме пива - ни-ни. Лохматая псина, валявшаяся в пыли рядом - единственная слушательница, подняла на него мутные глаза и хрипато гавкнула.
-Вот у тебя в глазах написано: "послала тебя твоя балерина!", хоть ты и слов-то не знаешь,- вздохнул он, глядя собаке в морду, и встал с асфальта,- Конечно, послала! Куда подальше... Но знаешь, что?.
Он отряхнул длинный пиджак, крутонулся на пятках и, выбросив букет куда-то в сторону, рассмеялся.
-Знаешь, что? Ну их, эти ромашки!.. У нас - вот какое небо!..
Он показал руками, какое у них с псиной небо и направился к вокзалу, пританцовывая на ходу.
"Знаю, не знаю..,- хмыкнула про себя собака, - Небо вообще штука яркая. Надо просто видеть."

[700x503]

Господи Боже, прости и помилуй мя
Горечью осени, запахом горных мят.
Знаешь, какая я сильная - все снесу.
Я отплачу как смогу, и на страшный суд
Буду стеречь твой покой и готовить суп.

Я же почти по подобию твоему.
Ты научи я не глупая – все пойму.
Буду читать тебе сказки и петь псалмы,
Буду на небе алтарь твой до блеска мыть.
Только не дай утонуть в белизне зимы.

Только храни мой очаг и мою семью.
Страннику ночью заснеженной дай приют.
Дай мне терпения злость на любовь менять.
Я уже взрослая – завтра исполнится пять.
Господи Боже, прости и помилуй мя.

Сколько сторон у треугольника? Считается, что три. Каждый маленький мальчик, перетаптываясь у дверей математического класса, где длинные, накрашенные красным ногти молодящейся учительницы пахнут сигаретным дымом, продолговатые, заостренные, обрамленные бледно-желтой от никотина кожицей - каждый маленький мальчик в дверях школьного кабинета полностью уверен, что сторон именно три. Он грызет мозоль от ручки, вспухшую с непривычки на среднем пальце правой или левой руки. Мозоль белая, внутри нее прозрачная жидкость. Если прокусить ее насквозь, становится очень больно, а если потом облизнуть, стараясь утихомирить жжение - еще больнее. Мальчик отлично знает это, но продолжает мусолить палец, одновременно подошвой нового кеда вычерчивая неровные черные полосы на желтом, в цветочек, линолеуме. Если пройтись по школьному коридору, не отрывая взгляд от такого линолеума, цветочки сливаются в длинные бело-оранжевые полосы и можно врезаться лбом в ребро открытой двери. Зато если ровно таким же образом идти по мокрому асфальту, в котором отражаются деревья, дома и особенно много неба, то кажется, что ты уже не идешь, а по-настоящему летишь, планируешь над странным, затейливо перевернутым миром. И все в нем серое, синее и темно-синее. И кружится голова. И сам по себе асфальт никогда не умел отражать небо, дома, деревья и новые миры, но стоит только залить его водой - и можно сходить с ума. Медленно, вкусно и с удовольствием. Так сколько сторон у треугольника? Мы видим три. Это вполне объяснимо: зрение человека совершенно не приспособлено к миру, от которого он прячется. Дрожит, скрываясь за учебниками, которых не понимает, журналами, которые не читает, фильмами, которые смотрит только для того, чтобы самому себе доказать свою целостность, взрослость и самость. Человек совершенно слеп. Посредством невооруженных, испуганных глаз он жадно хватает новую обыденную картинку, та несется стремглав через зрительный нерв, хиазму и зрительные тракты, забивает собой отведенные ей уголки коры головного мозга, и там безразлично и сухо разворачивает перед человеком картину абсолютной безрадостности, глупости, обывательской простоты и привычки. Зрительная система человека медленно травится его нежеланием видеть. У человека нет линзы! Настоящей, точной, чуть выпуклой линзы, маленькой звездочки в центре зрачка, детской любознательности и бесстрашия. Но если представить, что такая линза все же существует? Увеличивать, уменьшать, перекрашивать мир по собственному желанию, как в раннем младенчестве, стало бы вновь возможно! И тогда все могли бы увидеть, что крошечная точка, вершинка так называемого треугольника сама по себе невероятно велика и способна образовать еще одну сторону. А потом еще, еще и еще...

-Молодой человек, вы сейчас выходите?
Меня зовут Саммер.
В этот самый момент я стою в переполненном потными, влажными людьми поезде, цепляясь за металлический поручень собственной мокрой рукой. У меня длинные пальцы с коротко срезанными ногтями и светлая кожа. У большинства европейцев светлая кожа. Возле большого пальца правой руки, там, где немного видна выпирающая косточка сустава, я вижу крохотную родинку. Поезд несется вглубь городской подземки со скоростью около сорока километров в час и я не успеваю разглядеть ничего за стеклом вагона.
-Да-да.. Проходите. Давайте я вам помогу.
Я поворачиваю голову одновременно с ответом.
Женщина преклонного возраста, рыжая, полная, густо накрашенная. Она смотрит на меня без выражения, словно меня не существует. Когда я предлагаю помочь, у нее на секунду округляются глаза. В этом городе совершенно не принято помогать другим, что тоже легко объяснимо: гонка за выгодой не позволяет бездарно и бесполезно, с точки зрения отдачи, тратить свои физические и моральные силы. Город уродлив. Я люблю этот город.
Я люблю быть антителом.
Я подаю женщине руку и помогаю ей встать поудобнее. Дожидаясь, пока поезд начнет тормозить, она крепко держится за поручень, не выпуская из той же руки свернутую матерчатую сумку. Вначале я принял ее за носовой платок, но это оказалась именно сумка, сжатая, скомканная, с торчащей промокшей ручкой. Для носовых платков используют мягкую ткань, она не царапает кожу и способна лучше впитывать влагу. Из яркой, скрипучей ткани синтетического вида делают хозяйственные сумочки - старые женщины выпускают их из плотно сжатой ладони, разворачивают, встряхивают, иногда даже дуют внутрь и укладывают в них документы в полиэтиленовом пакетике, карточку страхования, вложенную в паспорт, только что купленный батон ржаного хлеба, маленький коричневый кошелек с мелочью и туго свернутыми купюрами, утренние газеты. А иногда только покупки - упаковку яиц, докторскую колбасу, розовые йогурты без кусочка фруктов, хлеб, который дома кладут в холодильник вместе со скоропортящимся продуктом... Хлеб из холодильника твердый, словно уже зачерствел.
Женщина держится за поручень и украдкой разглядывает мое

Герда:
Здрям! Как дела, милый? Не отвлекаю? 
(Ставит забавный смайл)
Что с моим добрым возлюбленным Каем?
Кай: 
Кай ненавидит май.

Герда:
Встретимся осенью? Будем ногами
Листья берез листать.
Кай:
Снова не вовремя! Я тут с долгами…
Надо пересчитать.

Герда:
Здравствуй, мой друг, я всего на два слова…
Кай, я хочу сказать…
Кай: 
Герда! Отвянь! Поищи  другого!
Хватит рябить в глазах!

Герда:
Сердце молчит. И такое бывает.
В Вирте не так болит.
Если позволите, я выбываю
Alt+Ctrl+Delete.

Кай: 
Трям! Как дела? Я тебя отвлекаю?
Снежная королева:
Да, отвлекаешь, Кай.
Кай: 
Май на дворе… Прогуляемся в мае?
Снежная королева:
Я ненавижу май.

Кай:
Встретимся летом? Затем, чтобы с ночи
И до утра болтать.
Снежная королева:
Позже… Сейчас ты не вовремя очень.
Летом я занята.

Кай:
Здравствуй, любимая, я на два слова…
Я все хотел сказать…
Снежная королева:
Кай, я давно влюблена в другого.
Хватит рябить в глазах!

Он делал все так, как она велела,
Преданно ждал звонка.
Герде не нравилось быть Королевой,
Но все еще нравился Кай.

Моя девочка, этот долбанный мир - он твой.
Даже если теперь он - как оторви и брось,
Даже если пять сотен бурь заплелись в одной,
И вопят, что тебе только к барной, да проходной,
И нашлись на тебя и ведьма, и веретено,
Ни единая бездна не стоит твоих слёз.

Моя девочка. Ты все так же пахнешь росой,
Даже если по горло вымазана в грязи.
Тот же прищур волчицын и вечный демисезон.
Хитрый маленький бес, печальный утренний сон, 
Ты все так же глядишь не в глаза, а во все лицо, 
Ты глядишь - и как будто небо в меня глядит.

Умоляю, да не пролейся ты целиком,
Закипая в слезах запрокинутой головой!
Кто случился безмозглым - останется дураком,
Не тебе исправлять его сердцем и молотком.
Моя девочка. Видишь, мёдом и молоком
Размешался рассвет. А я - навсегда с тобой.

Мы были - "С ума сойти!" и "Ах, Боже мой!".
Ходили под землю и в рай, как к себе домой.
Полтысячи психов сожми поперёк, в горсти, но
Похожих на нас и там нелегко найти.

На наших могилах плясал Конопляный Бог,
Воскреснув с утра, мы пялились в потолок,
Рыдали белугой, смеялись, как дураки,
Творили планеты, завязывали шнурки
И топали в окна по солнечному песку,
Приставив два пальца к мигренящему виску.

Любили друг друга, вино и зеленый чай,
Носили в кармане отвертку вместо ключа
И все, что пытались откладывать и копить,
Умели за пару часов безоглядно пропить.

Ах, если б из окон ходить каждый раз только вверх,
Мы были бы и сейчас сумасшедше всех.

Враги теребят, тянут за душу и настаивают:
«Мы тебя, сукин сын, мол, не просто в живых-то оставили.
Расскажи поподробней из дерева ты? Из стали?»
А я, стиснув зубы, молчу, что из волчьей стаи.
А эти чумных и чумазых ко мне приставили.

А ты все в сторонке стоишь, да изысканно скалишься.
Когда-нибудь в этом, клянусь я, ты сильно раскаешься.
И в смертных грехах ты меня, сукин сын, упрекаешь все,
А сам-то, паскуда, из плоти и крови Каина.
И кровь с молоком по червленым губам все стекает.

Я пытаюсь дышать, только клетка наполнена мухами.
А они все твердят, мол, чего там, сученыш, все нюхаешь?
И я им рычу, что они изнутри-то протухли все.
Да филин на ветке и тот участливо ухает.
А я получаю под ребра ногами, да в ухо.

Ты родился в рубашке, я в шкуре звериной, латаной.
От зубов белоснежных не скрыться под хрупкими латами.
От точеных когтей никогда не откупишься златами.
Я вгрызаюсь в пульсацию горла желанного, сладкого
Я твой брат по безумию, скрытому за повадками.

Я ведь сам, ты почуял, из плоти и крови Каина.
И кровь с молоком по червленым губам все стекает.

Ты ненароком заполняешь пустоту
Моих нарочно незаконченных историй.
Уйдешь совсем, и я, конечно, обрасту
Чужими масками, колючками и горем.

И ты не то, чем тайно хочется владеть -
Непревзойденное искусство панорамы.
Ласкаю так, что б ненароком не задеть
Твои изысканные глянцевые шрамы.

На саксофон и сансемилью обменял
Кусок души на бестолково - Красной Пресне.
Ведь здесь никто не доиграет за меня
Мои дурацкие виниловые песни.

И дым колечками под белый потолок
Слетает с губ твоих. И на пол тает простынь…
С души и сердца равноценно – жалкий клок…
Все это осень. Ну, а осень – это просто.

Если я – дежавю, то
Скажи мне об этом сразу.
Я признАюсь, порою
Мне тоже бывает тошно.
Жизнь как паззл, она лишь
Дурацкий картонный паззл.
Мир – горошина в горсти
Таких же других горошин.

Принц по радио что-то
Вещал о Большом Потопе
Нам не страшно, ведь в море
Есть очень добрые рыбы.
Мир из клеток, где ясно
Что в этой грязи утопий
Мы лишь пешки которым
Придется однажды выбыть

Ты призналась, сегодня,
Что я не из этой сказки.
Это значит, что… в общем,
Пора нам с тобой прощаться.
Для кого-то другого
Я стану Сибирским хаски.
Лунным псом, что сегодня
Теряет Кусочек счастья.

Плачет девочка в мире
Который меня не принял.
Снег искрится, роняя
На землю колючие стразы.
Что-то воет в груди, но
Наверное, это иней.
Если я – дежавю, то
Скажи мне об этом сразу.

Ключи от рая лежали на дне колодца.
Мы долго ныряли, дрожали, скулили, выли
Но мы продолжали расти, цепляться, бороться,
Стрелялись лишь те, что веру в себя позабыли.

Ключи от ада терялись в небесном своде
Они отражались в колодце мечтой о рае,
Чтоб мы продолжали расти, цепляться, и вроде,
Стрелялись лишь те, что отбились от общей стаи

Ключи от бездны лежали в дыре вулкана
Они отражались от неба в колодце - чаше
Чтоб мы продолжали расти в объятьях капкана,
Затем, чтоб стрелялись те, кто умнее и краше

Вслед за мечтой мы с тобой разошлись 
По разным дорогам.
Слушали Голос: грудью ложились
На острые камни.
Нам рассказали, как сделать небо
Без помощи Бога.
Нам объяснили, как сделать небо
Своими руками.

Я брал безумие первой любви 
И смешивал с воском.
Делал, как сказано – тонко, с душой, 
Но что-то случилось…
Серая масса была неживой, 
А попросту – плоской.
Я делал небо из собственных чувств,
Но не получилось.

Ты же уехал, нашел себе дом
Без крыши и комнат.
Ночью курил на скрипучем крыльце,
Где солнце дремало.
Ты отыскал вдруг тот дом, где тебя
Никто не запомнит
Просто обитель для мирной души -
Ни много, ни мало.

Бог опрокинул кувшин с молоком,
И утро промокло.
Полное жизни небо в ладонях
Тихонечко билось.
Что-то в груди обреченно кольнуло,
После – умолкло.
Это не сердце… это вселенная
Остановилась.

Между «жили да были» и между «ходили на…».
Между стильным началом и сказкой с невзрачным концом
Я купил себе быструю Смерть за глоток вина.
У нее были мамины руки и даже лицо.

Только Смерти я дал бы семнадцать неполных лет.
Нам бы встретиться с ней за десяток столетий до Тьмы.
Я бы вывел себе на запястье багровый след,
Я носил бы ее на руках, но промолвил лишь: «Мы

Между Миром и Светом, что греет чужой пожар.
Жаль, что мы не сгорели как птицы секунду назад»
Смерть ответила мне: «Ты же знаешь, мне тоже жаль»
Сожалея, она забрала меня в собственный Ад.

В процессе создания сообщения по художественной культуре обратила внимание на французского художника современности Жана-Марка Жаньячка. Фамилия смешит, непонятно куда ставить ударение, но рисует он офигенно.  За всю историю живописи Франции не видела ничего подобного. В основном, они, как и все, рисовали типичные либо пейзажи, либо женщин в стиле итальянского Боттичелли. Но Жан-Марк отличается и стилем и техникой написания. Ничего такого я еще не встречала. Поразительно яркие краски или, как сказано в статье, "позитивный импрессионизм"  создают образ яркого летнего дня, в который так и хочется погрузится.

Ангел мне говорил:
«В день холодной зари
Он пришел на меня посмотреть.
Он опасен как сон.
Только, видишь ли, Он
Подарил мне желание петь»

Бес намедни звонил:
«Я боюсь… перед ним
Не сумею загладить вину.
Он прекрасен как сон.
И, что главное, он
Убивает мою тишину»

Как же небо пронзительно – звездно
Заглядишься – пробьет на вылет
С синевы будут сыпаться гвозди
Оседая в бетонной пыли

Черный кот немигающим взглядом
Провожает тебя до кофейни
Вы идете не вместе, но рядом
Он как тень твоего отраженья

Он читает бездомные сводки
Что расклеены в старом квартале
Вертит в лапах чужие находки
А ночами сидит на вокзале

Он шипит на бездушные тени,
Дыбит шерсть на пустые гнезда
Ищет в людях живые мишени
Как же небо пронзительно – звездно…

На тонких пальцах бронзовые сны
В пустых глазницах – просто отраженье
В них заглянув, ты не найдешь весны
Но можешь подключить воображенье

Увидев в ком-то собственное «я»
Как в зеркале – привычки и повадки 
Я понял мирозданье бытия
В котором обнаружил неполадки

А после – бред. И как не назови
Болезненно – испорченные души
Мне ветер пел о пламенной любви
Но я отвлекся… так и не дослушал

Лишь помню грома бархатный раскат
Как сердце грызла ситцевая роба…
Как кашлял кровью розовый закат…
Как гвозди забивали в крышку гроба…