Поиск врага завершён. Это бумага! С её молчаливого согласия писались и пишутся доносы. Сколько лжи и бесчестия она впитала в себя. Бумага терпеливо сносила любой обман, бедных делая беднее, богатых – богаче. Сколько бессмыслия внедрила в умы людей! Её поверхность преступно проигнорировала первозданную чистоту воды и небес. Изобретение письменности себя не оправдало. Слепые не прозрели, для чтения небес и воды необходим талант. Он как талая вода; весны на всех не хватает. Большинству лето подавай, осень охапками. Вопрос есть, он один-одинёшенек. Съест письменная и устная речь человечество или оно сумеет спастись? Не в правах следует ограничивать людей, в слове. Школы, институты в скором времени вынуждены будут обучать молчанию, поощряя успешных не оценками, стипендиями, возможностью произносить волшебные слова, ясные как божий день. Обучение не многословию – цель будущего образования. Человек вынужден уйти с поверхности себя и задуматься. Многое изменится, исчезнут деньги, потеряют смысл. Богатство станет измеряться правом на количество дозволенных слов. Пересмотрят таблицу Менделеева. Молчание – золото, серебро – смех, многословие – олово, полоний – политика. Люди заблудились в словах. На первый план выходит Нойпедагогика, а если кому-то не терпится возразить, ладно, произнесите извечное «Но», потом обязательно «Й» и всё будет в порядке. Вам доведётся увидеть землю немногословной. Берег скажет «Здравствуйте», вы ответите «Да!»

Платон с коленей Сократа. Пастернак с Толстого. Мать Макса Волошина с Шамиля. На берегу Коктебеля не камушки чашечки с колен: Сократа, Толстого, Шамиля,…

Страна осталась в книгах, в песнях, в лицах стариков, на которые от стыда глаз не поднять. А деревья знают, что они в другой стране? Снег, дождь уже из этой. Вспоминаю Северянина: «Я ещё не эмигрант, я только дачник». Дачи нет, жалею, что не лётчик. Поднял бы самолёт в воздух и как Экзепюри…

Сила не в количестве, в наличии свободных электронов, без них ни тока, ни толка. Если среди людей есть хотя бы один совершенно свободный человек, который сумел воспользоваться этим даром, то народ уже оправдан перед Богом.

Великая Октябрьская революция, создание СССР, Победа над Европой во второй мировой войне, 20 съезд КПСС, первый искусственный спутник Земли, Юрий Гагарин, распад СССР.

На земле учителя ни к чему. Земля – мать, сама всему научит. На воде другое дело.
«Даже, если ты последний круг на воде. Даже, если после тебя волн не будет… Главное не думать. Греби! Руки сами знают, куда и зачем».
Поставить на крыло непросто.
«Не парашюты учу укладывать, готовлю быть людьми». Других слов от инструктора не услышать. Когда в воздухе раздаётся команда: «Прыгать!». У кого-то невольно вырывается: «Зачем?»
«Человечество пора догонять, ребята».

Звали Генрих Фридрихович. В плен попал зимой, замело на Урал. По-русски говорил с трудом, читать, писать совсем не умел. Не знаю, чем занимался у себя в Германии, у нас преподавал математику. Мы её не уважали, предпочитая: труд, физкультуру, улицу. За седьмой класс полагалось осваивать формулы сокращённого умножения. Обычно к восьмому их и не понимали, и не помнили, кроме девчонок и директора. Нам Генрих их дал за неделю и на всю жизнь. Второго сентября велел взять из дома узкие полоски бумаги и клей.
Семь дыр в голове. Семь формул сокращённого умножения. Ко рту клеили разность квадратов. Левая ноздря – квадрат разности, правая –сумма. Левый глаз – куб разности, правый суммы. Левое ухо – разность кубов, правое – сумма. Генрих выводил примеры на доску. Мы два урока пользовались формулами с дыр головы. Оценок никогда не ставил, считая их уделом Бога и Сталина.
На третьем уроке, по мере усвоения, снимали формулы с ноздрей, рта, ушей и глаз. Торжественно жевали и хором проглатывали. На четвёртый урок явился сам Махас Ильич, наш директор в кителе, в сапогах и с усами. Доску ломило от обилия примеров. Кого-то Генрих вызывал к ней, к кому-то заглядывал в тетрадку и командовал нами, как на параде: «Левое ухо пошло! Рот, рот давай. Ухо правое. Глаз левый, левый глаз!» После урока разошлись по домам, Генриха уволили за издевательство над детьми фронтовиков.
Воду с лица не пить. Формул на лице семь, как дней в той неделе.

Иных порой на патриотизм тянет. Не доктор, а лечить приходиться.
Патриотизм по Толстому – чувство интимное.
–Ты кто?
– Русский!
– Почему так думаешь?
– Фамилия у меня такая.
– Какая такая?
– Горшков!
– Отбрось одну букву справа.
– И что?
– Украинец. Две отбросишь – немцем станешь. Три – евреем.
Четыре – англичанином. Пять и ты китаец. Когда отбросишь шесть поймёшь, кто ты на самом деле.

История–поезд, который не остановить, и если кто-то соскакивает нарвать полевых цветов или купить водки в буфете, набить кому-то морду, потом, догнав поезд, он попадает совсем в другую историю. Новую историю начать невозможно, раз соскочив будешь соскакивать и дальше. Рим один, ни второго, ни третьего Рима не будет. Рим–март, после марта текут апреля слёзы.

В прошлом веке возил детей к Семёну Гейченко, в святая святых – в Пушкиногорье. В светлое время суток экскурсоводы верховодили. Ночами хотелось чуда.
Однажды в полночь поднял и повёл в Тригорское. Шли шёпотом, к каждому шороху прислушивались. Как добрались, мурашки по спинам забегали. Татьяна Ларина в парке на скамеечке в платье белом. Мысли с чувствами места перепутали, так бы и стояли до сих пор, как вкопанные, если бы Серёга не заорал:
– Да это же наша Жанка, переодетая сидит.
Всю обратную дорогу дети спорили о моей проделке. Было и обидно, и радостно. Они учились думать о высоком.
Все девчонки из этого класса замуж повыходили, парни не по одному разу женаты, а Жанка так и не нашла своего суженного.

Буквы из её имени вылезали. После проверки они, как после боя, оказывались ранеными все до единой.
Взрослые ум оставляют в детстве, заменяя его на знания. Знания – зонтики, и не более. Знать – значит забыть что-то важное. Настоящее – всего лишь ненастье, через которое стоит пройти.
Однажды в сочинении нечаянно обронил личное: написал, что когда вырасту, обязательно женюсь на Татьяне Лариной. Вызвали родителей, порекомендовали показать психиатру. Тот ничем не отличался от учителей:
– Мальчик, должен понимать: Татьяна – литературный герой, вымысел Пушкина.
– А вы любили, доктор?
Он задумался, отвернулся к окну, там солнце лежало локтями на подоконнике.
– Как ты себе представляешь этот брак, мальчик?
– Наши имена коснутся друг друга.
– Где?
– На брачном свидетельстве.
У взрослых отсутствует вкус расстояний, в них нет узоров времени.
Только безответная – любовь. Когда отвечают – там что-то другое.

Помню, в дневнике у Зощенко прочитал, как тяжело мужик умирал. Три дня мучится, всех извёл. Сжалились люди:
– Что перед смертью не добрал, старик, чего с собой взять потянуло?
– Грудь женскую голую потрогать неймётся, больше–то ничего доброго в жизни не встречал.

– Какова по-вашему судьба непонятой мысли?
– Не понятая мысль–пуля.
– Делать что?
– Поставить на предохранитель.

– Михаил то, что мне снится о Вас, правда?
– Правда – корм дураков.
– Вы на что намекаете?
– Не намекаю, всего лишь подмигиваю.

Следователя на допросах умолял освободить место в Крестах.
Тот опешил:
– Для кого, Зощенко? Может для Вас?
– Нет, для счастья.

Говорят, кому-то из маститых писателей Зощенко снился и после смерти. Как-то тот поинтересовался во сне:
– Михаил, а Вы Россию любили?
– А Вы, как полагаете?
– Полагаю, больше нет, чем да.
– Вы живые в своих разговорах сжираете любовь к ней.
– А Вы?
– Мы покойники любим молча.

Однажды у Зощенко спросили:
– Почему социализм и Россия не совместимы?
Ответ выдал сходу, шокирует до сих пор:
– Людей нет, способных выращивать фиалки на асфальте.
– А капитализм?
– На него асфальта не хватит.

– Зощенко, Вы кому-нибудь завидовали?
– Пока жива была мама никому!

Марина
В ночь перед первым уроком приснилась Марина. Она разглядывала меня спящего, казалось так и уйдёт без слова. Вдруг обронила горсть букв на одеяло. Собрал, получилось: «Станешь рассказывать им о любви, не ушибись».
Утро торопило, боялся опоздать, волновался, а урок получился. Под звонок одна старшеклассница, не вставая с места, воскликнула: «Волны до Цветаевой не знали о чём шептать. Нынче зачитываются её стихами». Пока добирался до дома, продрог, еле попал ключом в скважину. Руки не слушались, были в мелу, в снегу стихов. Отогревался под душем, когда вытирался, обнаружил синяки на теле, будто о что-то ударился. Тут и вспомнился сон и слова Марины: «Станешь рассказывать им о любви, не ушибись».

Ахматова спросила у Раневской:
– Фаина Георгиевна, сколько столиц помните, знаете сколько?
– Все!
– И сможете перечислить?
– Пожалуйста, их пять, как пальцев на руке: Библия, Пушкин, Шекспир, Чехов и, извините меня, Вы, Анна Андреевна.