Ни водка, ни волки не лают. Без водки на луну воют. Собаки сор из избы не выносят, душу отведут и в будку. Не было бы людей и до собак бы дело не дошло. На жену мода наехала. Купи ей собачку, не то сдохнет во вторник от тоски. На хорошую собаку пока наскребёшь, от лая ушами пол подметать потянет. Понедельник–зима недели, ни друзей, ни денег. Выйдешь во двор мужики воют. Среда– марту родня. Не там, так тут накапают. В среду на коленях по морю плавают. Четверг–человек, чего не попросишь, до всего рукой подать. Куда пятерню потащило, там душу и прищемит. У пятницы право об отдыхе с друзьями побазарить, на вокзал поглазеть. Суббота – суп с супругой, сор из избы не выносим, лаем молча. Воскресенье–бабье лето, листопадная пора. Без водки вёдра и те на луну воют. В понедельник упекли, кололи по полной, держали на привязи. На волю вывели в четверг, без намордника, на поводке. Жена растерялась, мечтала о собачке и на тебе получай. На двух стоит, передними шевелит, а то, что не лает, значит, время не подошло.

Бывает такое по осени, вздохнут все разом, да так, что воздуха на твой вздох не останется. И ты умираешь, а они, те, кто рядом понять не могут, что ты уходишь. Подают стакан воды, вызывают скорую. А надо-то всего лишь выдохнуть в твою сторону и этот дружеский порыв ветра заслонит, спасёт от смерти.
Одеяло от удава, тропки-тропы не пути возврата. У капельницы катапульты нет, и не предвидится. Реанимация не даёт разинуть рта и зря, умирая говорить нестерпимо хочется, пичкают и пичкают пилюлями небытия. Связан по рукам и ногам минуту попросить нечем. Ту минуту, где ты не катушка из нитей, трубок, проводов.
Возвращение требует сил, разум вынужден покинуть тебя. Зовут невропатолога, психиатра, те разводят руки в стороны: «Жить будет, но без ума». Они не знают, ты уверен-счастье твоё точно без ума. Ум на полу, по нему доктора в голубых бахилах топчутся. Пять дней, приходя в себя, молился Господу, просил вернуть ум–дом мой, там воздух детства и первая любовь. На седьмой разум прозвенел, прозрел трамваем, тем из юности, на котором два года ехал домой из армии. Тогда не удалось, и вот вернулся к рябине под окном, к собранию сочинений Тургенева. Оказывается, мой тромб под трамвай попал и точка. Захотелось чая и сигарет, не дали, в трамваях не курят, и чай пьют не там.
Сёстры, доктора загалдели о букете заболеваний, щупали, тормошили, трясли. Я молча считал цветы из букета, если нечётно, буду жить, если чётно, попрошу чего-нибудь добавить.
Бывает такое по осени, все разом от удивления вздохнут, а на тебя последних дней августа не останется, и ты уходишь до сентября без ума от счастья. Пусть топчутся и дворники, и доктора, трамваю под ногами листва не помеха.

Кроме жены, все заживо похоронили. Вороны хором. Собаки не с той стороны обнюхивают. Чайник нос задирает, чашки руки не подают. Соседи, заметив, присвистывают.
В аптеках, на транспорте требуют показывать пенсионное удостоверение. Сую свидетельство о рождении, ржут. А я жду и удивляюсь, неужели больше никто не ждёт? В продуктовом запамятовал, спросил кильку в помаде. Продавец от возмущения чуть не удавила.
Рыба разной бывает урочной и неурочной. Щука, карась, пескарь, налим–урочная рыба. Неурочная незахватанная, она твоя треска, твой таймень, сайра в собственном соку, килька в губной помаде. Бог с ним с продуктовым. В ювелирном облом, на золоте мозолей отказываются ставить пробу. Без высшей пробы не берут, а я ни рыбой, ни рабом не буду.
В восемьдесят один год государство вернуло моё несовершеннолетие. На радостях паспорт в утиль сдал, под душ залез, пот опыта смыть. Сижу, жду, когда обратно в детство примут.

У провинций ни принципов, ни инициалов. Погоняло: Сельмаш, посёлок городского типа, смесь пиротехники с уголовщиной. Родители, родственники, соседи в войну и после выпускали в закрытых цехах снаряды. Нас надували розовыми шарами, кого побольше, кого поменьше. Крепко держали на привязи, боялись улетим от глупости, дороги обратной найти не сумеем, навигаторы в те времена отсутствовали. Шарики в школах украшали четырьмя инициалами. Людям четвёртый не полагается, трёхмерность мира – мера наказания. Четвёртый инициал–мечта. Наше поколение обязано было вырасти в нечто.
Это нынешние школы – бумаги, бумаги, бумаги,…Мы излишки сдавали в макулатуру, писали дедушкам, бабушкам в деревни. Их вынудили предать Христа, они молились на голые стены и молчали. Родители прятали чёрные квадраты Малевича, повязывали красные равнобедренные треугольники на шеи, твердили об испытательном сроке детства, одаривали мандаринами во время всеобщих выборов. Не помогло, встав взрослыми, предали четыре инициала с розовых щёк шаров.
Полуобразованность убога. Ябедничаешь – фриц. Подглядываешь – ганс, бьёшь лежачего – фашист. На не красном вина изначальная. Голубая кровь преступна, голос из-за бугра лжив. Учили чёрти чему, упуская из виду главное.
На родителях нет вины. Они заложники предательств века. Их отцы отдали нехристям Господа, дети в угоду демократии – страну.
Утешались сказками из двенадцати месяцев. Мы не мартовские коты, не жуки майские, октябрята – это мы.
Талант в провинции табу, дыра–тире от табурета, шеренги труб, шарики по праздникам. Ни инициалов, ни инициатив–цемент–Урал, одним словом, опорный край державы. По половому признаку европейцы, азиаты по потолку, пацаны по масти.
–Чопа. УК это как?
–Уголовный кодекс.
–Откуда такой взялся?
–Отжали из жизни живое, вот и вышло УК.
Из общечеловеческого общака достался Чопа посёлку. Он не боялся мусоров, шёл один против толпы и та отступала.
–Чопа, Ленин со Сталиным ходили по-маленькому?
–Запомните пацаны, вожди не ссут!
Человек общего пользования был старше нас года на три, на четыре, преодолеть эту пропасть нам так и не удалось. Чопа из другого мира, не в рубашке родился, с пощёчиной в руке. По словам родителей тюрьма плакала по нему.
– Чопа, скажи, что будет завтра?
– Завтра – заступ настоящего. Жить стоит сегодня, если прыгать, то в высоту, там Брумель, брат наш по разуму.
Родители кормили, одевали, учителя ломали уши. Учились всем двором у Чопы у Человека Общего Пользования.
– Чопа, что такое любовь?
–Любовь–праздник трёх блюд. На первое астрономия, от розовых шаров до неё рукой подать. На второе литература, вам её в школе дают. На третье – голая география, её каждый проходит самостоятельно.
– География голая – это порнография?
– Дураки вы ребята, голое женское тело–родина человека.
Главное узнали много лет спустя, родился Чопа и умер 14 декабря. Он не был мартовским котом, жуком майским, в октябрята из-за хулиганки не приняли. На поминках кого-то осенило:
–Пипец, наш Чопа не русский, немец, потомок Пестеля.
–И, что пить за него не будем?
Галдели, пили из горла. Разглядывали точку, что оставил на стене Чопа. В ней отсутствовало место для тьмы. В точке Чопы даже после смерти от света глаза ломило.

Лампа левая сестра

Видно отговорили люди своё. Время не спросить, сотовые у всех в карманах. Сигарету не стрельнуть, ведут здоровый образ жизни, на погоду не пожаловаться, не поймут, сочтут за сексуальное домогательство. Спасибо собакам, лают. Благодаря им жить не однобоко. Собачий брат по разговорам, денег за спрос не берут, а то и лапу подадут. Душевные люди собаки. В свет тянет, туда: где утки, курицы, гуси и в петухах порох не отсырел. Как тут не спиться, как с самим собой в разговоры не вступить. О чём? Много о чём. Темы в очереди стоят, часа своего дожидаются, темно им без людей. Пять утра–путь пера, пятки тапки греют, лампа–левая сестра, мать–время. Шариковая ручка–комнатная собачка и почерка неровный пульс.

Когда со временем туго, подводят итоги, отдают долги.
Гул. Зал. Гонг. В угол! Красный, синий? Спина не знает.
За явным преимуществом побеждает гимн. Отнимают перчатки, права на реванш и сквозь строй в душ.
Дышать трудно, нос перебит, глаз не видно, заплыли.
И ток по телу. На первое в амперах,
на второе в вольтах, барабанная дробь на десерт, свинцовые примочки и тапочки на ночь.

Когда мёрзнут пальцы, дуем, чтобы согреть. Когда обжигаем, тоже дуем¬ – охладить. Чем отличаются положения рта в данных ситуациях? Чему равно среднеарифмитическое наших губ?

– Как в детство вернуться?
– Встань в лужу, там нет лжи, потому солнце нагишом плещется.
– Без лужи можно обойтись?
– Откажись от будущего. У детства будущего нет.
– Проще, как проще оказаться в детстве?
– На колени, там до него рукой подать.

Шесть блицев вместе с переменами укладываются в час, а дальше–думать, думать, думать… Как оценивать?
По Дали талант – смесь сумасшествия, расточительности и жадности. Сумасшествие в огне, расточительность в масле, жадность в воде.

Много есть на свете стран, законов и того больше. Пишут. Пишут, зарплаты получают за это. Люди в законах, как в зоопарках, не полетать вволю, не поползать. Есть на земле удивительная страна, за многие тысячелетия выстрадавшая основной закон: «Счастье матери превыше всего». Только после выполнения главного закона страны остальным добро на дорогу дают, а так шлагбаум! Счастье матери превыше всего!

С визитом прибыл мэр города. Крышу школы два флага радовало: областное полотнище и городское, как два брата, только по цвету разные.
– Скажите-ка ребята, что за флаги на крыше висят?
Первоклассник догадался и ляпнул:
– Один летний, другой зимний.
– Как прикажете понимать - взревел мэр. Кто тут у вас за патриотическое воспитание отвечает?
Вышел из строя старый учитель истории:
– Не извольте беспокоиться, гоcподин мэр, Николаю II похлеще досталось. При осмотре флота поинтересовался царь, что такое орёл двуглавый. Матросик первогодок не выдержав, в сердцах брякнул:
– Урод, Ваше Царское Величество.
– Прошу продолжить, что дальше было, как негодяя этого наказали?
– Матрос тот до адмирала Черноморского флота дорос, а царя за милосердие к нижним чинам канонизировали.

Есть такое место на земле, где все вместе: И Мао Цзэдун, и Хо-Ши-Мин, и старший Ким, и Кастро, и Хусейн, и Каддафи, и Рейган, и Громыко…
Есть такое место на земле размером в пять квадратных сантиметров. Оно на правой руке Имельды Маркос. Левую позволяла целовать супругу своему бывшему президенту Филиппин Фердинанду. Правой собирала коллекцию поцелуев сильных мира всего. Нынче эта рука национальное достояние, где находится, ведомо немногим. Филиппинцы верят в правую руку Имельды Маркос. Они знают, что если мир повиснет на волоске, есть такое место на земле, где все вместе:...

Учитель ищет ученика. Почти неосуществимая мечта из детства человеческого. И из уст в уста, минуя письменность, осенней щедростью наносит на сердца, на души, на уши узоры из закатов и восходов мысли человеческой. Учитель ищет ученика. Господи, спаси его от чиновника.

Иду и иду, вдруг как током дёрнуло, гляжу–голубь под ногами. У людей таких глаз не бывает, им солнце рук не подаёт.
–Добей меня, птицам умирать на земле западло.
Думал ослышался, обернулся, он опять за своё.
–Добей меня!
И тут помимо воли вырвалось неловкое, как с локтя подоконника:
–Давай подсажу в небо, там выбор есть. На земле убивать западло.

Так хочется что-то хорошего. Напеку пирогов и с капустой, и с вареньем, и останусь в памяти людей запахом пирога. Пироги всегда праздник, даже когда тебя нет. Красиво, как осень, уходил Чехов. Выпил бокал шампанского, отвернулся к стене и умер. Сегодня весь день вспоминаю Олешу. Смерть Толстого Юрий Карлович увидел глазами простого мужика. «Надо ж, пришёл! И кто! Сам Толстой! И зачем! Умирать!» Мужик тот сошёл с ума. В нашем доме пока, слава Богу, все при своём уме и пахнет пирогами.

Один из создателей алгоритмов образования как-то посетовал: «Если бы учителя не лезли в каждую строку со своим лыком, тогда бы мои алгоритмы давали результаты». Выход нашёл: «Лучшие исполнители офицеры в отставке». Алгоритмы воспряли, результаты отрапортовали победным маршем. Мои блицы летать не могут, с одним крылом не летают. Они на каждой странице, в каждой строке живут ожиданием второго крыла.

– Читала Есенина, а они хохотали над его стихами и свистели в ответ на мои замечания.
– Что читали, позвольте спросить?
Напылили кругом. Накопытили.
И пропали под дьявольский свист.
А теперь вот в лесной обители.
Даже слышно, как падает лист.
– Прежде, чем браться за поэзию, следует ознакомиться со списком фамилий учеников.
– Какое отношение список имеет к Есенину?
– Самое прямое. В классе учится мальчик с фамилией Копытов.

В пионерских лагерях в советское прошлое раз в смену родительский день. Приезжали мамы, папы с кульками конфет, с баранками, с колбасой. Пионеры день объедались, два из лазарета не вылезали. Мои прибыли без кульков, с загадочными улыбками.
– Сынок, мы тебе бабушку привезли в подарок. Вечером родители уехали, бабушка до утра осталась со мной. Оказалось двадцать лет в лагерях отсидела: за себя и за деда. Вечером пошли к реке смотреть заход солнца за горизонт.
– Бабушка, тебе сколько лет?
– Немного.
– Как?
– Года измеряются закатами, я их только в молодости видела, да вот ещё один с тобой.

Девочка возле городского суда из листочков в клеточку собирала журавликов. В каждую складочку слово волшебное нашёптывала. Люди подходили, спрашивали:
–Зачем столько бумаги зря изводишь?
–Мои журавлики вызволяют людей из клеток подышать свободой в воздухе.
–А если кто-то из них плохим окажется?
–А где Вы видели плохих людей?

В семнадцать минут восьмого на циферблате настенных часов – революция. Старые минуты давят на новые, новые мечтают о звёздном часе. У старых не получается управлять временем, новые не могут,
опыта нет. Часы достались от деда, им век от роду. До восьми сижу в полном оцепенении. В восемь Новый век, Новый год, Новый час. В гражданской войне минут сорок одна исчезает бесследно. Ни места, ни времени гибели нет. В семнадцать минут девятого срываю с циферблата маленькую стрелку, прячу в карман у сердца, пусть поучится жить.