Они встречались на чердаке казармы, более безопасного места для встреч в городе не было. В мирные времена считают дни, друзей за столами считают. Война сбивает со счёта. Радость каждой встречи омрачает безысходность, горечь, что дальше ничего и никогда хорошего не случится. И ему, и особенно ей хотелось запечатлить в память тел полчаса счастья, которые им сам того не ведая, дарил чердак казармы.
–Смотри, у нас бабочка в гостях. Интересно откуда она залетела?
–Самые красивые бабочки на свете рождаются на Тайване, их там больше, чем цветов.
–Ты сегодня опять ничего не ел, давай хлеб разломаем на два крыла.
–Бабочкам хлеб не нужен, они питаются пятыми лепестками сирени.
– Значит, это из-за них людям не хватает счастья на земле.
–Глупая, бабочки–это и есть счастье, залетела на чердак и мы счастливы с тобой.
–Завтра у нас его не будет, да?
–Хочешь, станем бабочками и улетим туда, где люди не воюют?
–Разве где-то они не убивают друг друга?
–На островах не хватает места для войны, туда бабочки на крыльях счастье приносят.
–Ты мечтаешь из людей сделать бабочек, люди такие гадкие.
–Не думай о них, посмотри, видишь тени.
–Да, они от наших лиц.
–Вглядись, как похожи на крыльях бабочки, что залетела к нам на чердак.
– А тело, где её тело?
–Тело бабочки–поцелуй, наш с тобой поцелуй…
Махая крыльями лиц, та бабочка улетела с чердака казармы и тело единственного поцелуя и тайну его унесла на острова. Где не хватает места для войны, и много-много лепестков сирени. Потом настал май, он совсем не месяц–остров из сирени. Тех, кому повезло остаться жить, отчего-то потянуло к зданию казармы. Там, задрав головы, толпа горожан любовалась невиданным скоплением бабочек, осыпающих тайной пятых лепестков дырявую от снарядов крышу казармы.

Чтобы выйти из детского возраста пришлось умирать, радоваться заново под скальпелем хирурга, наскоро в реанимации под капельницей переждать детство с юностью, выйти из клиники и начать пожинать плоды полноценной взрослой жизни. Оказывается понимание взрослости процесс довольно длительный. Из головы не выходила прибаутка хирурга: «Раз–мы, два–вы, три–они». Понимание не пункт прибытия, и не поворот судьбы, оно–подвиг над собой. В той прошлой жизни играл, не понимая, что из любой игры необходимо выходить абсолютно трезвым. Опьянение требовало новой игры, больше удовольствий. От детства в вытрезвителях не лечат, после абсолютного хамства этого заведения впадаешь в такое младенчество, что ни один акушер не справится с тобой. Пусть кто-то по-хорошему понял меня, до кого-то дошло по-женски. Дети не голосуют, вернее их голоса не учитываются при принятии решений. Взрослые голосуют всюду: «Раз–мы, два–вы, три–они». Голосовать легко, но согласные не все буквы алфавита, а гласные не голосуют, в противном случае перестанут быть ими. Я не враг, но и не друг, ни тем и ни другим. Приходится ходить, спрашивать, интересоваться собой не совсем удобно и мне, и им. Взрослые обычно начинают требовать паспорт, расспрашивать о месте работы. Паспорт самая неприличная книга на свете, отвратительнее библиотеки, чем паспортный стол не отыскать. Человек интересен местами не работы. Пусть кто-то по-хорошему понял меня,
до кого-то дошло по-женски. От чего убегал, к тому и пришёл. Вынужден был обратиться к детям: «Ребята, скажите, кто я по-вашему?» Молодцы и паспорта не спросили и про работу ни слова, пошептались чуток и выдали: « Ты Ёкарный Бабай!» Спасибо, дети, успокоили.

Падение–полуподарок, получишь или нет дело случая. И подбрасывали, и бросали, падая всегда успевал загадывать: решкой– то вдребезги, орлом–букет возможностей. В этот раз сплоховал: и не вдребезги, и без букета. Бетон–убежище бедных: и будит, и бодает, и бодрит. Воды бы ведро тёплой, как парное молоко. Вода для головы верное средство. На завтрак ни звука. Ногти сгрыз, заусенцы за ночь не выросли. Глазами иду. Рот–трость, на ухабах упасть не даёт. Потолок зачитал до дыр, не лучшая страница из прочитанного. Изредка собачий лай, как лакомство уставшим от тишины ушам. Подвернувшейся рукой нашарил мечту о новорождённом костре, собранным из щепок мусора по крупицам. Складываю в надежде, что когда-нибудь оживёт, заговорит и тогда согрею его собой и вспыхнет по пацански ярким светом. Не умирать, главное не умирать, сжаться в кулак и ждать рассвета пальцев. Вспоминаю молитвы, не успеваю дойти до половины, впадаю в забытьё. Порою пробую считать, не получается, забываю некоторые числа. Они чистые, дотрагиваться до них грех. Заняться нечем, исчесался, как последний черновик, ни одного свободного от рубцов места. Если найдут, пробелов на теле не обнаружат. Сознанием всё реже и реже возвращаюсь к себе, тело сроднилось с бетоном, костей арматура утихла. Лишь где-то далеко-далеко в голове крохотный огонёк костра подмигивает уходящей, уходящей…И крик, раздирающий крик мамы, которой давно нет на земле и пальцев рассвет перед глазами. Гроза пришла с ведром парной воды и звуки, звуки, звуки…

Книги и кони. Кони и книги. Кто предал коней? Когда и кто продал иконы? Дошла очередь до книг, их не покупают. Без коней, книг и икон и дома без окон. Двери, двери, двери, как обложки непрочтённых книг. Педагоги одной из школ собрали любимые книги детства. Организовали в библиотеке выставку. Отклик учеников потряс: «Господи, какую бредятину они читали».
Учитель словесности упаковал книги в узел, поволок выбрасывать в мусорные баки. Дети остановили, устыдили, стали разбирать по вкусу. Учитель ждал ту единственную, приговор которой–узел и дождался. Пригласил вечером к себе домой читать вслух по очереди. Под конец вечера в книгу и в автора влюбились. Узнали адрес, пошли знакомиться. Двери открыла дочь писателя:
– Господи, ребята, как вы опоздали, если бы пришли раньше, папа бы не умер.
Безверие крадёт людей у человечества. Без книг, коней и икон превращает в калек одиночества. Книги и кони. Кони, книги и иконы.

Батареи не отключали, опасались ветра перемен. Они палили по публике из всех стволов. Пришлось окна распахнуть, не то: и судья, и секретарь, и прокурор с заявителем от пекла осоловеют. Публика повеселела, подсудимый глазами на подоконник полез. Приставы у дверей, у окон приставов не ставят. Муха неумеха ввалилась, как к себе домой и давай летать по кругу, крыльями с воли хлопать. Все ноль внимания. Кто она такая эта первая муха весны? Чего в делах судейских смыслит? Обиделось насекомое, голос подало. Судья слово, она два в ответ. Ситуация не из лёгких. Все ждут, когда судья попросит приставов вывести муху из зала судебного заседания. Не дождутся!
Грозный рык возмущённого терпилы прижал первобытным страхом к скамьям и к стульям участников судебного процесса:
– Я её убью! Убью!
На суде возбраняется слова всякие произносить. Зал замер от испуга. Растерялись все: и прокурор, и оба адвоката. Судья окаменела, секретарь последовала её примеру. Заявитель подался со стула, сжимая в руках увесистую папку с компроматом. Его манил стол судьи, по которому лениво прогуливалась первая муха весны. Как опытный охотник, он присел, тщательно прицелился и со всего размаху безжалостно осуществил задуманное. Оглядев публику, вернулся на законное место, не забыв крякнуть от удовольствия. Ожидая вердикта судьи, руки, лица прятали в окопах колен. Время затаилось в секциях батарей, пекло повалило в окна. Хотелось взглянуть на тело бездыханной мухи, любопытство пересиливало страх. Подсудимый сопел, думал о насекомом, как о сестре по несчастью. Первым решился на поступок прокурор, набрав побольше воздуха, сдул муху со стола на пол. Она не упала, ветер подхватил тело и унёс за собой. Со стороны публики повеяло нешуточным дождём. Первую муху весны убили ни за что. Секретарь на перемену погоды отреагировал мгновенно:
–Прошу всех встать для оглашения приговора!
Как? Ещё не все свидетели опрошены, не осмотрены до конца видеоматериалы. Народ послушный, сказано встать, встали, приоткрыв рты на разные буквы родного алфавита.
–Прошу заявителя с подсудимым поменяться местами.

«Не перезахоранивать, места памяти заминированы». Такую надпись можно увидеть на Сухомесовском кладбище посёлка Сельмаш. Посёлок возник в сорок первом, здесь производили снаряды для фронта, людей собирали по всем углам Союза. В бараках обитали мастеровые, в землянках чернорабочие. Послевоенная ребятня в гранатах и патронах разбирались не хуже родителей. У нас если что не так, стрельбы не устраивали, бросались с гранатой под танк, а так винегрет, по праздникам: холодец, хворост и хоккей с шайбой. Мой дядя Афона после побоища цех на цех, брал бутылку водки, не отходя от прилавка опрокидывал махом, тару тут же сдавал, на вырученные деньги покупал кулёк леденцов, баловал пацанов округи. Нынче с тёткой Соней на Сухомесово под надёжной охраной лежит. Тётка родная сестра матери, однажды меня кто-то крепко обидел, она прижала к животу, я замер от удивления, пахло, как от мамы. Всё хотелось спросить почему так? Но на Сельмаше спрашивать не полагалось, догадывайся молча. А так: огурцы, помидоры, пиво, всё бочковое, обычай такой–не размениваться. В лотерею литр водки не выиграешь, Москвич пожалуйста. Только зачем Москвич на Сельмаше, когда и так всё под рукой. Пропивали неделю всей улицей Пластской, столы от неведомой снеди ломились. Нам конфет с пряниками перепало уйма, в школе занятия отменили, гулять, так гулять. А так по будням пирожки с маком, он тогда в криминале не числился, цвёл во всех садах и огородах, глаз радовал. Пацаны посёлка стриглись наголо, вели нагло, делали набеги на городских, дань делили по справедливости. Пополам посёлок расколол ХХ съезд. Ребята из землянок решили Сталина не сдавать. Брали штурмом, выкуривали дымовыми шашками. Когда заняли одну из землянок, вид убожества потряс, впервые вышел из боя, был бит и проклят. Больше никогда и нигде не состоял, до Волошина волком выл. Спасибо Максимилиану и матери его Елене, выбор есть–Коктебель, не октябрь, не август, месяц особый, светлый сухой, с морем заодно.

Читать начал поздно, cемь с половиной минуло давно. Из-за непогоды оставили дома, дали книгу, велели молча читать. А как? С чего? С какой строки? Слышу дождь за окном пошёл, вижу в такт дождю глаза побежали по строкам. И пока не кончился, читали вместе, дождь за окном, я тут в комнате за столом. И ещё долго до самого снега с книгой в руках ждал дождя, не понимая, как другие читают в любую погоду. Под снег над книгой засыпал, ни родители, ни учителя ничего не могли со мной поделать. К двойкам привык, любовался хвостами. Безхвостыми оценками не баловали до весны. В восемь на одного читателя стало больше. В мае на педсовете решался вопрос о переводе. Родители в четыре руки оглаживали двери учительской, меня они не волновали. Я решил остаться на второй год вместе с «Дикой собакой Дингой».

Дурной от жизни, от желаний неисполнимых дурной, от ожиданий, от неумелой жажды рук. Не жених, невежда. А жизнь, она невеста. Окружающих обжигал уголь глаз, завораживал жар необузданного тела. Влюбился сходу, бежал, увидел и погиб. На людей ослеп, она глазами завладела. Краше на посёлке девчонки не отыскать. Поговаривали, судьба семью на Урал из Африки увела, из загадочной страны Мавритании. От того и фамилия такая Маврины. Лицом соперничала с вечерами, что чуточку к ночи ближе. Волосы–ночь без единой звёздочки, про луну и вспоминать не стоит. По красоте её сохло всё хулиганьё от мала до велика. Беда в другом, глаз сам Цыган положил, главный блатарь посёлка и прилегающих окрестностей.
Красоту такую чем привлечь? Лепет новорождённых стихов вгонял в жар стыда, от людей стеной отгораживал. От постоянной жажды рук поэзия не спасала. Мать умоляла: «Отступись, сынок, сживут тебя со свету». Били нещадно всей кодлой, стращали калекой на все времена оставить. Она, может быть, и не заметила бы его, слишком юн и неуклюж. Покорил медалями, орденами ран, знаками отличий изувеченного лица.
Как-то приволокли к самому Цыгану на разборки, по ходу пару фингалов добавили.
–Запомни, пацан, ни тебе, ни ей на моей земле жизни не будет.
–А если не на земле, Цыган, не тронешь нас?
–Не на земле люби сколько угодно, крыльев не обломай.
–Смотри, Цыган, слово при всех дал.
–Люди знают, я слов на ветер не бросаю.
Не учёл Цыган одной стороны, с трёх посёлок граничил с сушей, четвёртой берег озера служил. Главное не заметно до камышей добраться, дальше до озера рукой подать. В воде Цыган любви не указ, а Нептун своих берегу за просто так не выдаст. Весь посёлок выходил на берег на любовь запретную глядеть, да мало кому увидеть удавалось. Заплывали на самую середину, а это километра полтора от берега будет. Вода любви не помеха, человечество когда-то из неё вышло. Зимы не желалось, может и не наступит никогда, влюбится в лето и льды любви не помешают. Тел так и не нашли, души в камышах от людей прячут жениха невежду и невесту жизни его.
По весне вышел фильм «Человек-амфибия». Поселковый клуб ломился от зрителей, смотрели все и не по разу, его узнали, и её, и себя тоже. Озеро замуж вышло, сменило фамилию.

У него пятки приставали к полу, и он мог в любую минуту опрокинуться на спину и разглядывать облака. Поговаривали о крыльях за спиной, которыми он по какой-то причине никогда не пользовался. Да, и зачем, если облака в приятелях. Спорили ангел он или не ангел. Спрашивать об этом было как-то не с руки, все по положению тел и так выше его. В непогоду, слава Богу, ничем не отличался от остальных. Ходить худо-бедно людей нужда заставляет, ползать полезно, не тянет летать. Решили в школу определить, в школах смешному не учат. На переменах дети выбегали на улицу пошалить, по звонку возвращались обратно. Ему хватало первого урока, дальше он в облаках запутывался, вызывали родителей выпутывать из облаков. Во втором классе влюбился сразу во всех девчонок, угощал яблоками. Откуда яблоки в облаках ни ботаник, ни астроном объяснить не могли. Вкусом эти яблоки отличались от обычных. Со школой творилось невообразимое, все повлюблялись, учителя прогуливали уроки, мальчики выпрыгивали из окон за листьями клёнов и тополей. Школу несколько раз пытались закрыть, мешала его улыбка, ей не хватало места ни в одном из кабинетов. Спас апрель, точнее двенадцатое число. По всем радиостанциям Советского союза передали, что мальчик в космос полетел, позывной «Юг», а не ангел.

Прежние морозы нынешним не чета. Декабрь бывало стога сугробов наметёт, стужей вдарит, присядут дома, дворы вымрут, мир остановится дни до Нового года считать, а пальцев из варежек не вынуть, стынь несусветная сводит. В окна не выглянуть, узорами заволокло. И не ждал, и не верил, что придёт. Всё против: и погода, и приятели, и праздники предстоящие. Комнату не на раз обошёл, кухню растревожил, коридор до рыданий довёл. Ни шагами, ни дыханием, вдруг шорохом от двери повеяло. Время шесть, слишком рано, трамваи ещё не ходят. Открываю – она, слова вымолвить не может, вся в белом, как в платье подвенечном. Брови, ресницы, щёки укрыты фатой инея. Отогревать начал с пуговиц пальто, на каждую пуговицу по пальцу, опускаясь всё ниже и ниже до самых колен, дрожь которых руками не унять.
– Я тебе открытку принесла, почта из-за морозов не работает.
– Какую открытку? Ты пришла!
– Я на минутку с Новым годом поздравить. Маме нездоровится, уезжаю.
Вот так Снегурочка уехала от меня. А перед самым Новым годом забрали далеко и надолго. Эх, советская власть, советская власть,
светлая как подсолнух, чуть пальцем ковырнёшь, а там тьма людей тёмных до безобразия, щёлкают их по одному, плюют миру под ноги.
Следователь добрый попался, о последнем желании спросил, поинтересовался, чего в жизни сделать не успел. Промолчал, нет на свете человека, кто бы понял меня. Не сумел отогреть пуговицы на её пальто, пальцев не хватило.

А свадьба была первоклассной! И кольца были, и обменялись, и поцелуй, и удивлённая зависть зрителей поневоле. Шампанское, правда, отсутствовало, не дозволялось в этом заведении употреблять шампанское, закон суров, да справедлив. Горячее какао и крепило, и обжигало, благославляя сладостью уста новобрачных. «Горько» под какао не кричалось, публика не та, ей бы повопить, погалдеть, мебелью подвигать. Короткой та свадьба была, лишь от звонка и до звонка. По звонку каждый занимал положенное ему место, рот закрывал на замок, руку на руку укладывал.
Хозяин заведения вороном ворвался, за ним зам – старая ворона. Стращали год добавить, а то и два. Стыдили, топали, рассадили по углам. Утешало одно, колец отнять не могли, проглотили кольца под какао. Адрес до сих пор памятью режет–тупик Канатовского перулка, послевоенная двухэтажка с чердаком, но без крыльца.
Имя? Её имя? Началом тёмное, а дальше солнце, древнее Адама и Евы, Тама–ра! А свадьба была первоклассной! Её во второй перевели, его на второй год оставили, вспоминать пройденное: колец серебро от пудры сахарной и губы тёмные от имени и от какао.
На две остановки позднее
Отчего так, только инородки по нраву? Может от бабушки моей Софьи Иноземцевой? Четверть крови не нашенской искало ту четвертинку, единственную, что душе покоя не давала. Вера Иост коротко и ясно, как тростник. Стройнее кипариса, откуда в прибалтийке утончённая струнность, шёпот губ Шехерезады? Вся в алых поцелуях юного утра. Какие уроки? Она на первом ряду на второй парте, я на втором ряду, на третьей. Она не скрывала зацелованности своей от меня, дразнила. Я сходил с ума от света её шеи. Мне нестерпимо хотелось потрогать алые оттиски уст на ней. Это верно унизительно дотрагиваться до следов чужой любви. Я так и не осмелился на поступок.
Потом много лет спустя, встретились в автобусе. У меня не было денег на проезд, она заплатила, билет оказался счастливым. Выяснилось, что нравился ей, но ростом в то время не вышел. А как подрос, автобус свёл нас вместе. Она устала и от абортов, и от любви. Вера вышла не за меня, она из автобуса вышла. Я на две остановки позднее

Народа много, а помочь некому, мечты в колыбели оставил. Родился не тем, буркнул не то, бирку с руки на левую ногу определили, правую под попой прятал, как нацепили, так в цене упал. Всех целуют, меня подушкой кислородной душат, гукать заставляют. Загукал не той нотой, меня под кран душу отмачивать. Как отмяк, выдали метрики с мерой пресечения – сечь, пока дурь из головы не выйдет. Не вышла. Куда ей идти? Сельмаш одним словом. Слева полигон, справа сад плодовый. На полигоне ловили, красной краской голову метили, в саду зелёной мазали. Родители по цвету пороли, под редиску рядили, пучок наберут и в класс за парту тишину стращать. Лучше бы в рубашке заново родили. Я бы её от счастья на груди рвал. Да, ладно Бог рубашкой не наградил. А дурь, она из дыр, чёрт пальцами в месиво Господа ткнул, душу пустотой заправил. После двух лет обучения подался на Чёрное море с дельфинами дружить, живут, как люди без тетрадей, без дневников и родительских собраний. Добирался на товарняках с углём. Голод не тётка и дядьки ему в подмётки не годятся, вылез воды попить, хлебом разжиться. Местные увидели, глаза на лоб, негров в те времена только в кино показывали. Ловили миром, а как отмыли, от досады и обиды выпороли, сидоровой козе не снилось так. Из седьмого на завод взяли, определили в слесаря, хотели в тиски зажать, а как выпили, рукой махнули, велели похабные анекдоты слушать. Нахлебался ими сполна, водки нанюхался. В книги вцепился, глотал без разбора всё подряд. Народа много, а не помочь, мечты в колыбели остались. Влюбился, забыл, как зовут, а меня туда и не звали, забыли про меня. Парни без бравого вида девкам не по нутру, приду постою и к книгам обратно. С армией повезло, попал на Кавказ. Там на стрельбах откопал ту самую пулю, от которой Лермонтов на дуэли пал. Показал ротному, тот заикался полдня, пока воды не выпил. На беду оказался прямым потомком Мартынова, материл долго, на все лады. Как поперхнулся пулей, так и не понял. Разжаловали, из рядовых на губу, туалеты офицерские драить. Надраил так, что ни очко, то на учёте.
Набегались бедолаги в чистое поле мочиться, лычку дали ефрейтором пощеголять. В институте о способности запнулся, не мог усвоить какой съезд за каким в очереди стоит. Диплом выдали условно с подпиской о невыезде за черту города. Да и на черта он нужен, в школах мужики как мамонты вымерли давно. На трудовика руками не вышел, на физрука ногами, на военрука погонами. Работаю на побегушках, побегаю, язык высуну, зарплату дадут, подую, смотрю шевелится. Родился не тем, буркнул не то, по знаку баран, отбарабанил да дробь без пороха – горох. Пулю ротному зря отдал, кроме пули той ничего доброго в жизни не видел. Умом понимаю, принимаю всё, а обидно. Хоть бы кто в окно постучал, спросить который час. Я бы ответил, что у меня он последний.

Портрет в России больше, чем портрет, в ней суждено портретами рождаться. Потом кто-то сходит с них поэтами, кого-то политика высоким кабинетом поманит. В школах портреты соответствуют количеству кабинетов. Кабинет–конь, портрет–наездник, поздоровался и поехали.
– Почему в кабинете портрет не Брежнева, а Пушкина висит?
Вопрос директора, кто верховодит черным прямоугольником доски, не праздный вопрос, приказ: одним на Запад другим на запах.
– Пушкин раньше Брежнева родился.
– И что?
– Соблюдаю порядок очерёдности.
– Есенина детям читаешь, а он пьяница и развратник.
– Читаю выборочно, как раз те места, когда он не был пьян.
В семидесятых жили, как в сказке. Семь раз отмерь, один раз отрежь, главное не порезаться при этом.
– На уроки опаздываешь?
– Никогда!
– Не опаздываешь, значит, антисоветчик.
– Что Вы, соблюдаю гигиену труда.
– Свечи на юбилей Блока в церкви брал?
– Жена мёд в сотах купила, катаем и жуём, жуём и катаем…
Портрет в России не портрет, авторитет, автоответчик.
– Голос Пушкин где взял?
– Это эхо, я его с Кавказа привёз.

Он кружил и кружил–не выдержал, спросил:
–Ты куда?
– В Кремль за правдой.
– В креме правды нет, она в коржах.
– Значит, и у правды праздников нет?
– Свечи есть, их тепло, их свет.
– Пальцами куда тыкать?
– Четыре в неволе держи, пятый пусть свободой дышит.
– А как же коржи?
Разговор кондитера с кондуктором трамвая декабрь подслушал. Восемьдесят лет молчал, морозов не выдержал, выдал.

Не на трёх она китах, на тридцати шести праведниках. Где они, на каких континентах, островах обитают, знать не положено. Когда кто-то уходит, Господь на его место достойного подыскивает. Так сложилось после смерти мамы одно несчастье за другим зачастило. Цена каждого несчастья предательство чьё-то. Столько близких, друзей, родственников предало, что со счёта сбился. Изуверился, казалось весь мир из предателей состоит. Пойди дойди до трёх китов, а дойдёшь на каком языке опору жить выпросить?
Жизнь свела с удивительной женщиной. Мне худо, хоть в петлю, а ей ещё дальше – только лопата, да окоп последний рыть, утешение в земле искать. Она-то и поведала историю об одном праведнике.
В начале тридцатых годов прошлого столетия в русскую семью с безысходной фамилией Волгины, Господь ребёночка послал. Дух переведу. Не безысходные реки России Обь с Леной, к отцу к океану бегут. Врачи будущую мать предупредили: «Рожать станешь – умрёшь». Муж три копейки добавил: «Если не аборт, то развод». Как быть, когда все против, а Господь за? К подруге пошла, рассказала правду горькую, вымолила слово дать, что та усыновит мальчика. Пошепталась подруга с мужем, поклялись перед портретом Сталина вырастить из сына человека. Так в еврейской семье с большевистским уклоном появился мальчишка белый, как снег, как берёзы белый. Имя дали завидное – Давид, отчество обычное Абрамович. Национальность самую детскую на свете–еврей.
Счастье еврейское недолго длится. Позавидовал кто-то, написал куда следует, что большевик Абрам друг Троцкого готовит смерть лютую товарищу Сталину. Забрали отца Давида в тюрьму, калечили, голодом мучали, заставляли сознаться в задуманном. А как сознаешься, если любишь Сталина и веришь ему? Арестовали жену, избили, показали, а признания так и не добились. Чем можно сломать мужественного человека? Детьми мужиков ломали, детьми. Решил Абрам за признание выторговать свободу сыну. Грех ребёнку от Господа в неволе день быть. Пообещали к ночи мальчика выпустить.
– Ты же русский, какой ты Давид?
– Нет, еврей.
Дух переведу. Апостол Павел отказался быть евреем, он хотел стать просто человеком, как Иисус. Господи, как непросто быть человеком.
– Евреи не бывают белыми.
– Я не белый, я седой, как снег седой, как берёзы.
Отправили Давида в детский дом, к ребятам, у которых нелюди родителей отобрали. Взрослую неволю нарекли Гулагом, детскую Маугли. Тема запретная, ни Шаламовым, ни Солженицыным нетронутая.
Мать Давида через несколько годков из Гулага выпустили, поколесила по стране, сотни детских домов обошла в поисках сына. Многие удивлялись, как спустя столько лет она узнала Давида.
– Он же от Бога, Давид не мог превратиться в Маугли, Господь бы не позволил.
– Да, мама, это я, твой Давид, я еврей, седой от снега и берёз.
Дух переведу. Я знал этого человека, разговаривал с ним под Москвой, в Красной Пахре там, где Твардовский когда-то обитал. Мы не говорили о нём, он – Маугли, кипятили сосиски в самоваре, вылавливали вилками, мазали горчицей ели и улыбались. Потом из того же самовара пили полу чай, полу бульон, восхищались Павкой Корчагиным.
– Понимаешь, не сдал партбилет, не смог. Я Давид, сын большевика, а большевики не сдаются.
Господи, если бы знал тогда, кто передо мной. Если бы догадался поцеловать руку праведнику. Давида нет, на его месте кто-то другой. А у той удивительной женщины лопату отобрал, окоп с землёй сравнял, посадил берёзку белую, как Давид. Подойду, прислонюсь спиной и жить не страшно. У меня мама была, я не Маугли.

Собственными именами кондитерские фабрики пытаются испугать кого-то. Если Рот, то Фронт, если не Рот, то Бабай. Спасибо, что не ёкарный, а простой бабайка. На кондитерских фабриках работали дети, которые умели притворяться взрослыми. Других не брали. Однажды на фабрику пришли настоящие взрослые и слопали за смену все конфеты. Заволновались: ромашки, васильки, красные маки, пески Каракумские. Конфеты – конфликт губ и глаз. Губы конфеты губят, глаза возводят до сказок.
– Мама, мы в одной стране родились?
– Нет, дочка, в разных.
– Почему в разных?
– В той, что я родилась и жила, уже нет.
– Она умерла?
– Да.
– Сильно болела?
– Очень.
– Почему выздороветь не могла?
– Конфеты с прилавков магазинов сбежали, без них горько жить, почти невозможно.
– А из моей страны конфеты не сбегут?
– Не знаю.
Конфеты – куклы в нарядных фантиках. Дети кукол не едят, любуются гордятся ими. Взрослые ошибаются, полагая, что конфеты – пустяки на постном масле.
– А кто знает, мама?
– Те, кто работают на кондитерских фабриках, дочка.

Время не хуже людей, дорога в банк ему не перегорожена. Заходит, в долг берёт, проценты в секунды закатывает. В счастливые периоды время в банках хранит себя, преумножает, на будущее заглядывается. Какое время на дворе никому не ведомо. Может ветер знает, да не скажет, вода догадывается и молчит. В солидных банках клиенту без автобиографии льготы не положены. Время очеловечилось, льготами прельстилось. Читаю временем написанное, натыкаюсь на пустое место, интересуюсь. Время ни на минуту не задумываясь, отвечает мне:
– Пустое место – пора моей первой любви к людям.
– Плохо, беднее любви слов в наших толковых словарях пожалуй и не отыскать.
– Принимаю, не в ту сторону загляделось, промашка вышла.
– Тут у Вас, оказывается, ещё пустые места имеются.
– Войны, более пустых занятий люди выдумать не смогли.
– Понаписано много, читать не перечитать лет Вам сколько будет? Место прописки отсутствует совсем.
– В солдатах и во влюблённых меня нет. Место проживания по всем остальным паспортам раскидано. Сколько годков только суженый знает.
– Кто он? В автобиографии о нём ни слова.
– Вдовое я давно.
– Как давно?
– А с тех пор, как вы Христа распяли.

Пустяки на постном масле

Однажды Сталин нарядился в мундир Николая I, подошёл к телефону, полистав справочник, огорчился – Пушкина в нём не было. Поразмыслив, позвонил Борису Пастернаку. Тот предвидел вопрос вождя, догадывался, что Сенатская площадь – Осип Мандельштам.
–Так где бы ты был 14-го декабря?
– Ваше Величество, хотелось бы и по душам, и не об этом.
–Ты хороший поэт Пастернак, но не Гринёв и я не Пугачёв, а только Сталин.
– Я полагал, товарищ Сталин, нахлебался Россией сполна.
– Наивный ты человек, Пастернак, Россией никогда не нахлебаться.
История непрерывна, повторять поступок Пушкина и можно, и должно…
Почему не повторяется? Чаадаев знает и не молчит, кричит Чаадаев.

Новый год–гадкий праздник. Сколько не справляй, из утёнка лебедем не станешь. Стол накрыла, маму, брата позвала, сынишку усадила. Брат-ботаник, ему проще закон открыть, чем бутылку шампанского. Без пяти минут от положенного, попробовала проволоку с пробки скрутить. Ровно в двенадцать выбило пробку из бутылки в глаз. Одноглазым лебедям балет не грозит, отвезли в больницу. В школу после каникул явилась в звании Кутузова на суше, Нельсоном на море. Новый год – гадкий праздник. Сколько не справляй крякать не разучишься. Сын вырос, брата от книг не оторвать, маму подружайки перехватили. Уговорили в это раз на корпоратив, в баню с бассейном. Сели за стол, бутылки с шампанским открывал военрук, вояка бывалый, всё, как по маслу прошло и выпила и глаз целый. Обнажились до купальников, потянулись к бассейну. Военрук дурак трусы с себя стянул. Я как увидела срам этот, так на пол грохнулась. Очнулась в больнице. Доктор голову перебинтовал и в душу полез:
«У тебя сын в институте, а ты от голого мужика в обморок падаешь. Не видела никогда, или забыла?
–Несколько раз с мужем было и то в темноте, при свете впервые разглядела, вот и испугалась.
После каникул Чапаевым в школу пришла. Заявила с порога:
– «В Новый год больше ни ногой, гадкий праздник этот Ваш Новый год.
Открякала и на урок Петькам, Анькам небылицы про белых лебедей сказывать.

Детям ответ не нужен, вопросами сыты. Ответы–заплаты, не залатаешь, у дыр меры нет, залатаешь, грех на душу возьмёшь. Он полагал, что после смерти уходит не только собственное «Я», но и сама буква из алфавита. Приглядывал за клавишами своего телефона «Я» явно выглядела бледнее остальных. Ответы–острова, привык к материкам, махать о помощи руками бесполезно. Как скошенная трава подсыхает, так в сон клонит. Просыпается сеном, не травой. В сене сна на всю семью до самой весны с лихвой хватает. Как слова подсохнут от чернил, укладываются спать. Утро зашелестит страницами, что не стог, то сказка. В тексте, как в сене, если вода, то живая от слёз. Слеза и есть та буква, что выглядит на клавише бледнее остальных. Тупее ответов обух от топора. Букву из слов вырубать, что сук, на котором не усидишь, штаны порвёшь, а у дыр меры нет.