Когда приготовили блюдо из времени, не всякий отважился попробовать, кто отвернулся, кто сбежал. Тех, кто не испугался, определили в люди. Люди в основном из времени и воды. Вода, замерзая, возвращается в лёд, люди–в прошлое. Каждый человек часть великого музея, в котором все времена просто соседи. Уйдут люди и время уйдёт.
После раннего детства расстались всего на час, не на тот, что на часах, на час жизни. Он огромен этот час, ему шестьдесят. Мне передали, она никого не хочет видеть. Написал записку, упросил медсестру, что ставит капельницу, приколоть её на халат вместо бэйджика. Сёстры–капельницы приручают слёзы времени, им можно доверять. «Любая болезнь–защита от людей, справившись с недугом, обязательно потянет к друзьям детства. Дай знать». Видеться не позволила, разрешила писать. Пишу после часа разлуки, занятие непривычное: и сердце стучит, и в висках, и в двери колотят в час ночи. Что получилось, то получилось. «Извини, мужчина изделие гончара, Вы выше, Вас Господь из человека сотворил. Из общего у нас две минуты жизни от пяти до семи лет. Помнишь, как собирали снег на Антарктиду, пингвинов лепили, ваксой сапожной спины им красили? А как песок воровали с пляжа? Помнишь, нас волновала судьба Сахары? А как ныряли в озеро за камнями? Гималаи теряли высоту, мы решили помогать Гималаям. Помнишь? Не грусти, весной засеем степи маками, реки отпустим на свидание с океанами. Осталась пара пустяков: выздороветь и корабли построить, ветра попутного ждать не будем. Включим кофеварки, соковыжималки, пылесосы и он сам явится, наш ветер. Главное в другом, я купил пропуск в наше с тобой детство. Оно ждёт нас.
Твой двухминутный друг»
«Не обнаруживай меня, я тайна. Тяни время, оно из нитей». И тянул, и ждал, запутывался во временах. Не зная, как из неволи выбраться, пытался наготу мыслей в паутине нитей скрыть. И так утратил всё: и землю, и небо над ней, и море. В плену у времени помнил, как кто-то в начале его произнёс:
«Не обнаруживай меня, я тайна».
Сдался, смирился, не вникая в смысл слов, услышал:
«Тяни время, я там».
Тянул и что, дальше что? Ты там тайна, я тут кто?
Вровень со временем не стать. Оно старше и моложе меня намного. Я в нём, но не оно. Усталость от молчания отчаянно нетерпелива, печаль её нитям времени не по силам.
«Не обнаруживай меня, я тайна».
А я, я кто?
«Ты мой сын, я твоя мама».
Мама?!
«Живые, сынок, не жалуются, мёртвым не дают».
Простыл на сто веков
От Модильяни до Гумилёва
Боже как нелегко
Мужчин любить и слово
Слог её увлёк, настиг
Полностью в него погружен
Пусть Пастернак меня простит
Ахматовой на век простужен
Немного слов
И горла ком
Не утащит
Мой кров
Мой дом
Почтовый ящик
В нём неба кровь
Он настоящий
Мой дом
Мой кров
Почтовый ящик
Не в стихах
Не в страхах
Не у Яви
Не в раю
И на вкус не сахар
В другом ранге
Голый
Не с острова Врангеля
Не Ванга
И не Ангола
Нет не могу
Скажешь исчезнет
И я заодно
За одно слово
В другом ранге
Голом
Нет не ангел
Ворон
Послесловие взгляд оттуда, тут слова.
Послесловие
Памяти светлое пятно в дебрях биографии не отыскать, там изгородь из цифр. Память–пункт приёма, в нём определяют брать в люди или
погодить. Она из островов, в ней ни Африк, ни Европ, Океан вокруг из тьмы глубин, ни поверхности его, ни волн видеть не довелось. Законы–знаки беспамятства, людям, знакомым с историей, звон законов напоминает о другом. К сожалению, из жизни давно ушли старые добрые доктора, прописывающие безнадёжно больным–человека как горькое лекарство.
На вокзале
Всегда как дома
А Вы сказали
С воздухом знакомы
Вы вся в словах
Он в послесловии
Там Бог Будда Аллах
И равные по крови им
Поступок прост
Страстей накал
Один вопрос
Где тот вокзал
Вы вся в словах
Послесловие не Ваша тема
Там Бог Будда Аллах
И незнакомое Вам тело.
85
Пришёл в паспортный стол, с просьбой пришёл, заявление принёс о замене цифр биографии на буквы. Забирайте, считать устал, цифрам возраст мой надоел до чёртиков. Братаются бюрократы, баррикады возводят, пугают реформой, пенсию грозят урезать.
Буквы скребутся
Скоро рассвет
В слова бы обуться
А слов то и нет
Если бы не синтаксис, могли бы за сквернословие на пятнадцать суток арестовать. Спасибо синтаксису, отстукиваюсь то точками, то тире.
По перу братья
Буквы только платья
Людям сносит головы
Мысль баба голая
- Куда Ваши цифры прикажете девать, склады этим барахлом до отказа набиты?
Тёмные слепые котята
Жмутся в слов кучки
Хочется буквам обратно
В шариковое лоно ручки
-Вам не стыдно, мужчина, если каждый из стыда мычать начнёт?
Буквы обыкновенные
За ошибки битые
У каждой лишь мгновенье
Слово в люди вытолкать
-ЗАГСЫ-тюрьмы, цифры–заключённые, сколько по закону положено, столько и будете сидеть и ждать.
В белое бы им уверовать
От сует битым
Да нет света белого
Белое дело свиты
Смирился, время словом не измерить.
Буквы–секунды
Слово–минута
Алфавит в возрасте Христа
Спасибо суткам
Каждое утро
Начинают с белого листа
84
Первый побег из детсада, в стужу, от досады, к бабушке за сказками. Первый, как проба на свободу. Поймали, за глазами вернули, оказывается, забыл в тарелке с супом. Второй раз от тетрадной муштры к картошке, горячей с костра, к поцелую с солью. Преподавателей бесило отсутствие следов рабства на лице.
Веришь
Март
И для баб
И для неба
Раб
Тут и финиш
Тут и старт
Лавром отобедал
Вечерам рад
Дуракам брат
Дальний родственник побегам
83
Чем человечество дышит? Воздух на Земле–произведение детства. От семилеток азот, кислород от восьмилетних. И вода от детей. Что читать? После таблицы Менделеева ничего читать не хочется. Дмитрий Иванович собрал в ней все возраста от мала до велика.
Грядки под боком
Ладоней не видно
Клубники по локоть
Готовим повидло
Июль кружит головы
Детство визжит
Ложки столовые
Жить бы да жить!
82
Одновременное существование всех возрастов–удивительное явление. Весна, лето, осень и зима на такое ассорти взирают с нескрываемой завистью. В горах природа практикует нечто подобное, правда, с порядковыми нарушениями. Там после лета весна, за весной осень следует.
Люди от любопытства весну собирают отдельно от других сезонов: в яслях март, апрель в детсадах, май в школах. Зиму концентрируют в домах престарелых, лето в армии и на флоте. С осенью, очень хочется надеяться, людям не справиться.
Осень
Залез на сеновал
Втихую
Проб пору миновал
Пирую
В сарае
Аромата ради
Перебираю
Лета пряди
81
Поэзией глаза заволокло, потянуло в Крым, в перо России. Повязали в Уфе, с товарняка с углём сняли. Представился арапом Петра Великого. Пушкин до Уфы не дошёл. Блок помог: «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека», чем не Уфа?
Удивляю без затей
Полоской масла на кусочке хлеба
Люблю улыбки у людей
И новолуние у неба
80
Книги пишут люди основательные, вокруг домочадцы на цыпочках ходят. Книг нет, письма люблю получать. Ящик почтовый пуст, квитанции об оплате не в счёт. Пишу без адреса, вдруг кто-то письмом отзовётся.
Тут и там
Аромат кофе
Луны ламп
Людей профиль
Подоконника бровь
Занавески локон
Конверты домов
Полыньи окон
Рук тропы
Кресты рам
Одиночества опыт
Тут и там
79
О пожарах: и говорят, и пишут, и тушат… О тех, на которые рук не хватает, молчат…
Крови пожар
Горят в квартире
Губ два этажа
Поцелуй в четыре
Лифт сбежал
Пролёт залили
Губ два этажа
Горят четыре
78
Весна–автор, пишет. Лето читает. Осень–варвар библиотек. Зима думает о том, что думать поздно полезно.
Листопад война идей
Инквизиторы из Жэков
На костры ведут людей
Поглазеть на человека
Бесконечности не ждут
Лакают водку из стакана
Листья как Джордано Бруно жгут
Дворники из Ватикана
77
Дети, поднимайте руки. Все поднимайте, они у вас свободны. Кто хочет стать памятью, памятником тому, что произойдёт с вашим поколением? Я научу вас первому шагу. Как вы думаете, что это за шаг? Нет, бронзоветь не надо, и под мрамор с гранитом косить не стоит. Прежде всего необходимо научиться молчать. На службе у памяти молчание защитит вас от грядущих бед.
Прозрел поздно
Голос зря подал
Дальше проза
Арест суды вокзал
Вагон на выгон
Путь в неволю
Я Вас не выдал
Учитель школьный
76
Трамвай: и тайна, и травма, и траур по прошлому. В стылые декабрьские вечера у трамваев мы были единственными пассажирами. Белыми страницами окон пытались объясниться в том, что в скором времени произойдёт между нами.
Всё вдруг
И этот выдох
И этот вдох
Мороза звук
И скрежет букв
И руки двух
Миг и ИГО
И снега пух
И вдох из игл
75
Вернулся к людям, смотрю на губы, вслушиваюсь. Разобраться не могу, какие стихи нынче читают друг другу. Подхожу поближе, облизываюсь, столько лет стихов не слышал. Оказалось, они так едят, тщательно прожёвывая пищу.
Как маки
Алым лаком
Кот Пастернака читал
Мой кофе пил
И плакал
Это возвращение в ряды Aхматовой, помните: Кот, Кофе, Пастернак. И ещё: Чай, Кошка, Мандельштам.
74
Люди не ангелы, но быть лучше, чем есть на самом деле, им хочется. Борьба за внутреннюю чистоту большинством давно проиграна. Понимая это, люди обычно каким-то чутьём, не сговариваясь, выбирают тару под себя.
Поначалу думал–повезло, на меня обратили внимание. Приглашают, расспрашивают о прошлом, слушают, советами делятся. Вот и возомнил о себе чёрти что, незаменимостью возгордился. Основное качество любой тары–наивность и ощущение болезненного состояния одиночества от внутренней пустоты.
Люди не ангелы, им тара под грехи необходима; заполняя её преступными желаниями, они чище становятся. Режим анонимности уложения грехов соблюдается строго. Не успел опомниться, как все их греховные помыслы за свои принял. Успокаивали, что мол со всяким бывает, чего только в голову не взбредёт, умоляли переждать, что образуется и все забудут о моих преступных фантазиях.
Где-то глубоко внутри понимал, что всё это не моё, наносное, насильно размещённое во мне. Противостоять желанию многих не мог. Угождать людям стало единственным удовольствием в жизни.
Судили долго, смаковали все нюансы, грани моих греховных побуждений. Пышно праздновали торжество добра над злом, извлечённым из необъятной тары моего нутра.
Я никого не осуждаю, людям свойственно желание быть лучше кого-то, они возвысились за мой счёт. Мне не повезло.
Камере, в которой сижу, ещё хуже, она тоже тара. Ей каждый день видеть меня невыносимо.
Ранним утром один из её углов светлый, он и надоумил, что люди благодаря мне стали чуточку лучше, я рад за них.
Счастье–пустое занятие, я не пуст, наполнен людьми, пусть не лучшими их качествами, но люди не ангелы, в этом их алиби.
Ночами думаю, как выйду, как стану по улицам ходить, встречать людей, чьи анонимные грехи изменили пустоту моей жизни, обида сжимает в щели пола, плутаю по ним, не находя ничего, кроме мёртвых крошек бетона. Спасибо другу–утреннему углу. Он напоминает, у меня имя есть, а они анонимы.
– Тара, с вещами на выход.
– Я тара, начало срока такого-то года, месяца, числа, окончание...
– Иди.
– Куда?
– Люди не ангелы, ты нужен им.
Иду, угождать людям–моё единственное удовольствие, а за всякое удовольствие приходится платить, такие пустые, как я, расплачиваются свободой.
И чести памятник
И тюрем страх
В одиночных камерах
Не в стихах
Томами тушами
Торгует власть
И равнодушие
Тут судит страсть
Не говори лицом
Лицом молчат
Не то прочтут
А там печать
Чернила кровоточат
Не говори лицом
Лицом кричат
Ночами в немочи
И молча
На плечах ни звёзд
Ни лычек
Поздний вечер
Дождь обычный
Руки рваны
Революций площади
Пуговицы от мамы
Михаила Зощенко