Браки совершаются не только на небесах.
–Хотите, сказку?
–Не стоит, с детства сыта по горло.
–Я по рождению глагол, мои сбываются.
Между кроватями просвет в полметра, её уши, утопая в блаженстве подушки, заблудились в нюансах моего рождения.
– Вы монгол?
Разочаровывать не стал, разочарованная женщина в полуметре от тебя даже под капельницей тигрица. Медсестра, подвесив препараты на штатив, удалилась.
– И монгол, и гол, как сокол.
– Вы на что такое намекаете?
– Вам доводилось пить на брудершафт?
– Не хулиганьте, не то сестру позову.
– Приподнимите голову, мы с Вами уже пьём, жаль, не шампанское.
– Что?
– Заметьте не в уста, из вены в вену. После такого, как монгол, просто обязан на Вас жениться.
– А как же муж?
– Муж домашнее животное, а я монгол.
– И чем Вы лучше мужа, дикостью своей?
– Широтой скул, они Вас от бед прикроют.
– И как Вы себе всё это представляете?
– Очень просто, как только наши вены насытятся нектаром любви, возьмёмся за освобождённые руки и отправимся к доктору.
– Зачем?
– За благословением.
Браки совершаются не на небесах, в больничных палатах, там медсёстры ставят капельницы на брудершафт.
Людей лес
Океан волн
Жизнь жест
Осенний сон
Аиста фокус
В иные края
Жизнь это отпуск
Из небытия
Не гляди на настоящее в упор
Нет у настоящего ответа
Времени державный триколор
Не откроет тайны цвета
Всё с небес и синь и кровь и снег
Градус радуги от Бога
Прошлое готово на побег
Будущее баба недотрога
Мои руки не мои
Не мои мне ближе
Твои с неба журавли
Над абажуром рыжим
Пальцев десять а не пять
И зима не лютая
Проснуться утром и понять
Пальцы перепутаны
Адама лист не первый
Уронит Евина рука
Потому у полумира
В яблоках облака
Осень говорлива
Как сотни лет назад
Потому у полумира
В это время листопад
Скоро осень
Суды большевеют
Прости Осип
Спасти не сумели
Сел за биографию. Что ни ребро, то Ева, что ни грань, то рана. Тут все за биографию: и дождь, и снег, и свет и люди. Вершин нет, кошки на душе наше имущество. В узорах решёток кресты, за крестами немного неба. Сидельцы невольники Сатурна. Кубы камер совершенны, развернёшь, вот и крест. Биография – слово, тут его не выговаривают, слишком земное оно. На Сатурне света мало, не про честь, про долг. Он–срок. Сел за биографию, встал–обыск, мысли выскабливают. Нет–свой. Нашли, что не ребро, то Ева, что не грань, то рана, вершин под крышами тюрем нет. Сел за биографию, она–слово. Выстоишь–памятник тут, там тьма непониманий. Куб совершенен, разверни, тут твой крест.
Французским больше не пользовался, у нас в трамваях говорят о другом.
Приводов в органы не счесть, пальцев не хватает.
–Работаете где?
–В Ереване, в Воронеже, в Париже.
–Кем?
–Меня туристам показывают.
–А, ну-ка дыхните!
–Значит и Вам тут воздуха не хватает!
Маяковскому повезло, он сам себя на дуэль вызвал.
У Маяковского оно в штанах
Облакам в штанах теплее
Там и Бог там и Аллах
И избранники судьбы евреи
Как не остаться в дураках
Родине моей Рассее
Облака её на каблуках
И в грязи по шее
И от сумы, и от тюрьмы, и от смеха над собой никто не застрахован.
– Вы человек или кто?
– Кто!
– И что означает это ваше «кто»?
– Место встречи.
– И так, вы не человек, а место встреча?
– Именно так.
– Кого с кем извольте полюбопытствовать?
– Я – место встречи Мандельштама с Экзюпери.
– Это ваше основное занятие?
– Думаю да!
Говорят, что не место красит человека, пусть говорят, меня именно место очеловечило и украсило заодно.
Пальцы глаз ученики
Виски вершины чести
Плакать пальцам не с руки
Слёз потомки в другом месте
Не маршируют на плацу
Мокро на ладони
Плакать пальцам не к лицу
Ни ресниц ни брови
Руки слёз ученики
Виски вершины чести
Посидеть бы у реки
Да нельзя им вместе
Даты эти
В месяц летний
Вне двора вне дома
В неурочный час
Спас медовый
Яблок спас
Даты эти
Это дети
Вилка лиры
Тень от лавра
И не от мира
Кусок правды
На столе из посуды
Супа след
И судьи судьи
У старшего по этажу
От жизни вымолил лекарство
Вещи жалко я ухожу
А им ещё долго служить государству
Российский рай
Вне трона
Тут и царь
По блату
Он и Римский Папа
И Император
На столе из посуды
Супа след
И судьи
Из улик
Лист лавровый
Холм кадык
И брови
Хоть во здравии
Хоть за упокой
Всё что не их воздуха ворованного
Вздор
Вот и говорю я
Пока лето
Я его у веток
Во дворах наворую
У ворон возьму
Взаймы
У обратной стороны
Луны
Пока лето
Я его у веток
Луной короную
Не вслух
По-новому
Воздух мой
Ворованный
С Мандельштамом познакомился много раньше, чем с Экзюпери. В брежневские времена страна воспринималась большой избой читальней. Читали все, кто вслух, кто втихоря. В институт попал поздно, отслужил армию, женился, ночами–вечерами приходилось подрабатывать, на лекциях недосып навёрстывать. В очередной раз опаздывая, аудиторию перепутал. Смутил преподавателя, удивился незнакомым лицам, сел на свободное место и порой кажется, так и не вставал, всё сижу и слушаю волшебную биографию русского поэта. Французский язык не мешал, в глухие советские времена на русском о Мандельштаме только на кухнях беседовали. После лекции подошёл поблагодарить за откровенно смелые слова об опальном поэте. Преподаватель испугался, побледнев, стал оправдываться Экзюпери и «Маленьким принцем». Униженности и по жизни хватало с лихвой, извинился, откланялся и убежал, во мне что-то неясное забродило. Не мог понять потерял или приобрёл. Комом в горле застряли последние слова преподавателя французской литературы: «Запомните, у земли один процент на маленького Принца». Долго доходило, но дошло и потрясло, нет, не приобрёл, потерял никчёмность свою. Во мне состоялось свидание Мандельштама с Экзюпери. Антуан своего маленького Принца с Осипа написал.
Всё кому-то хотелось открыться. В этом году исполняется 80 лет со дня гибели Мандельштама. Уверен Экзюпери знал о трагической кончине своего маленького Принца, поэтам многое ведомо. Преподавателя уволили за излишнюю чувственность к зарубежной литературе. Вину с себя не снимаю, мой Мандельштам в этой истории сыграл не последнюю роль.
–У старта стыд какого сорта?
–Женского. Ни вычесть из неё, ни добавить, не умножается она, и урожая с неё не собрать. Совесть–местность Господа.
Не спеши, очередь сюда–одно из чудес света. Жизнь–жена, дальше смерть вдовая. И вдоволь её и поперёк, одному не объехать и вдвоём не обойти.
Не спеши, спрашивать–спрашивай, проще спросить, чем с тяжестью этой очередь выстаивать. Долгая жизнь–наказание за грехи, страшнее, пожалуй, высшая мера–бессмертие.
На деревья первый снег
Воскресеньем вербным светит
Много зим и много лет
Тополь мой гордится этим
С утра топот под окном
Ноябрь ноги разминает
Только тополь об ином
Он боится снег растает
Проснулась первой, полы протёрла от морей и ушла посуху. Встал поздно, водной глади не обнаружил. Голову суховеем закружило, виски материками сжало. Окна открыл, распахнул двери–ни ветерка, так с матерком на пару и заплакал. Заплаты слёз страны не вернули, не отдали трёх серпов, молотом раскатистого «Р» так долбануло, шарахнуло, что весь шар земной в слезу уместился. Господи, стыдно-то как.
Ответа от Господа четверть века ждал.
«Стыд–старт в человечество, как на земле заштормит, значит, кого-то в ту сторону потянуло».