– Что передать Европе?
– Горсть русской земли.
– Зачем она ей?
– Не ей, она нам.
Что передать Европе?
Опыт:
Профессоров Праге,
Офицеров Белграду,
Остальных в лагерь,
В лагерях порядок.
Список длинный,
Боюсь спотыкнуться:
Инженеры Берлину,
Парижу искусство.
Она знала о диалоге, догадывалась, Ленин любит Европу, не желает ей зла. Таких щедрых подарков, как Ленин, Европе никто не дарил и не подарит. Два огромных парохода лучших мозгов России.
– А Маяковский?
– Он Мальчик.
– Что передать Европе?
– То, что правда здесь!
Помедлив: Позвольте–Вы слезой интересуетесь?
– Если честно, не слезаю с неё.
– Знаете, когда слезе подставляют щёку и позволяют сползать по ней, она становится счастливой.
– Вы это к чему?
– Моя щека в полном Вашем распоряжении.
Поэты не верят поэтам. Уехала, разочаровалась, вернулась за правдой. Правда не подвела.
Герберт Уэлс спрашивает Ленина:
– Что передать Европе?
– Обычно передаю, в данном случае воздержусь.
Сегодня день Рождения Ангела России Н.С.Гумилёва
Таскает и таскает
По горлу комом,
Тоска такая
От насекомых,
От намордника
До поводка,
Похуже Родины
Рука.
Листья, звуки, чудеса
Не случайно, неспроста,
Веки, локти и уста
Всё во мне от августа.
То, что грустно,
То–пустяк,
Я у августа
В гостях.
Как-то по весне Август попросили
Рассказать о русских без России.
Не просите, люди, слишком это сложно,
Русские Россию не понимают тоже.
Убирать квартиру к Гумилёву приходила дворничиха Паша, прямо с порога просила:
–Почитайте что-нибудь, Николай Степанович, пока картошку чищу.
– А по-французски можно?
–Валяйте, лишь бы стихами пахло.
Молитва от Паши
Дай-то Бог,
За поэзию пролитую кровь,
Помянутую на ночь.
Защитит нас от врагов.
Наш ангел Гумилёв
Николай Степанович.
И ответа не отведать,
И руку веку не подать.
Не с небес и не из недр.
Августа неблагодать.
Ветер весточку отлистал.
С адресом на обороте:
От креста и до креста
И в кресты напротив.
Прямая плохая примета,
Без поворота на узор,
И поэтому поэтам
Прямая – это приговор.
И Христос бы жить остался,
Не кровоточила бы грудь,
Никто из нас не догадался
Гвозди в буквы завернуть.
Где-то лето, где-то март,
Где-то осени полфразы.
Ветер заварил закат
По особому заказу:
И фиалки, и шалфей,
И немного мяты,
Стоны сизых голубей
В полосе заката,
Крылья алые костра,
Крики капель марта…
И слеза, одна слеза,
Вот её и жалко.
Как-то во сне спросили, знаю ли хоть одного ангела?
Знаю!
Смогу ли доказать, что тот, кого назову действительно ангел?
Смогу!
Когда убивают ангела, Господь место тишиной метит.
После гибели ангела одумываются, не убивают никого.
Смерть ангела–обещание жизни.
После расстрела Гумилёва поэтов не убивали.
Ссылали, сажали, издевались, до самоубийств доводили, но не убивали после Гумилёва. Поэтому Гумилёв–ангел.
Эта книга–приглашение на вечер поэзии.
2 апреля 2019 года, в 19-00, кинотеатр Пушкина.
С уважением Ваш Попов.
Зачем республике горло
Кровь не слово она не выдаст
Секундантов у времени прорва
Но такого и им не снилось
Противников достойных не нашлось
Веками строк строй брызнул
В горло вогнав пулю гвоздь
Маяковский себя на дуэль вызвал
У каждого поколения свои слова, наклон букв меняется с годами, как поворот голов и новолуние коленей.
Он безумно обожал Вену. Камера была настолько крошечной, что для вальса даже на пару с тишиной не хватало места.
–Уходя, главное имя не испачкать.
–Тут такое невозможно.
–Всё возможно, оно от Бога и от мамы.
–Вы ещё такое помните?
–Как-то по безденежью задержался в Вене на несколько дней. Чем-то приглянулся хозяину кофейни. Он решил поделиться секретом приготовления венского кофе, перед этим вынудил дать клятву о неразглашении рецепта.
–И Вы поклялись?
–А куда бы я делся, сейчас я её нарушу.
–Как, тут?
–В готовке по-венски много очень милых нюансов. Вся ночь впереди, давайте начнём.
–Откуда в Вас это?
–От Ахматовой, помните её знаменитый ряд: «Кофе, кошка, Пастернак?»
– Она его скажет много позже.
–Жаль, меня уже не будет.
–А кошка при чём?
–Кошек не растреливают.
Как-то удалось побывать в той кофейне, внук хозяина обыденно спросил:
–Вы от Бабеля?
«Да» вырвалось, как выдох.
–У нас всё и как всегда: «Кофе, кошка, Пастернак».
Она уходит, уход необходим. Весь вопрос как? У природы осень есть, а у человека что? Наука на ухо не нашепчет. Она всего лишь внучка искусства.
То, что падает, то слеза. У плача имён великое множество: он и дождь, и листопад, и ошибка человеческая. Солнце светом плачет, свечи воском. Участь всего живого–лучи плача. Причин много: и вечер, и счета за неудачи, и бесконечные очереди за светом и водой. Плач–след жизни, где нет слёз, там не живут. Календарям, часам ни свет, ни люди, ни вода не завидуют, плакать временем невыносимо больно.
Сны предательств не простыли
Засучили рукава
Берёзы присягнувшие России
И росы утра острова
Нынче время такое, всё подслушивается, всё подсматривается. Про осмысливается сказать не осмелюсь. В себе носить опасаюсь, выкладываю, как на духу.
– Как думаешь почему Россия, с колен не может подняться?
– А чего тут думать, всё ясно, как божий день. Бабы у нас ослепительно красивые.
– Выходит во всех бедах России опять бабы виноваты?
– В выборе между Россией и бабой сердца ум на обе лопатки укладывают.
– А в Европе баб красивых нет?
– Не дал ей Господь, вот и пашут там мужики с утра до ночи, не покладая рук.
– Откуда это в тебе?
– От Александра Васильевича Колчака хирурги рубец обнаружили. Он первым эту мысль озвучил. Тащат его большевики в прорубь топить, бьют нещадно, а он одно твердит: «Выбор был Анна или Россия. Я выбрал Анну и проиграл Россию».
–У, когда это было.
– Горбачёв Раису выбрал, державу по миру пустил. Ельцин водку, водка баба крепкая, ни на шаг от себя не отпустит.
– Значит, нынешний услышал Колчака?
– Выходит так.
– За что пить сегодня будем?
– А у нас выбор есть?
– Ну, давай первую за баб, а там посмотрим.
Вечера из чего-то вчерашнего, забытого, утраченного. О днях такого не скажешь.
Собирались по четвергам, отведать одно из очередных блюд, выпить по бокалу марочного вина. Не тост главенствовал за столом–вопрос, один единственный вопрос. Ответы дозволялись до последнего глотка из бокала. Компанию вину и блюду вечера составлял букет цветов, цветы, как и вино, и вопросы не повторялись.
– Этому букету явно чего-то не хватает.
– Полагаю, все букеты не могут обойтись без какого-то дополнения к ним.
Последнее замечание отбило охоту на слова. В тот вечер так никто и не догадался, в последующий отмалчивались, усердно нахваливали вино, закуску, погоду за окном. На третий четверг у всех исчез аппетит.
– Господа, кто знает ответ на этот чертовски сложный вопрос?
– Думаю: сады, поля, оранжереи.
Вечера из чего-то вчерашнего, забытого, утраченного. Утра вечеров мудренее. Проснёшься, голову повернёшь, ахнуть захочется, а стыдно.
На четвёртый четверг ответ был у всех, вопросы увяли, пили стоя, без слов.
Вы когда-нибудь видели, как улыбаются букеты?
–Кто из родственников остался?
–Пальто.
–А из близких?
–Пиджак, рубаха, стол на кухне.
–Крапивой крещён.
–А ещё?
–Щами из кислой капусты.
–Хорошо?
–Грустно.
Кому Крым, кому Кавказ, патриотам местные курорты. Мозгами не к тем берегам плыл, признали годным к оздоровлению. С утра тут не пьют, повидлом не закусывают, букв ботвой не кормят. К окну по субботам водят, свет гасят. Как титры– трутни по экрану забегают, не дышим, мозгами про себя шевелим. Шалых в зале нет, шалые под одеялами свои фильмы просматривают.
Ой! У мужика пару пальцев пропало, руку изувеченную к лицу поднёс, рот испарился. Смех, да и только. Судя по булькам и кадыку водку пьёт, как без стакана и бутылки обходится, спрашивать не полагается. Баба его похлеще кренделя выделывает, только оголяться собралась, как от грудей и след простыл. Повернулась задом, а зада у бабы нет. Вот умора. Не кино, а Кио какое-то получается, цирк, да и только. Главное, не говорят совсем, как автомобили перепикиваются. Зал – в свист. Сеанс прервали. Санитары руками на азбуку Морзе перешли. Главный по мозгам на сцену выкатился, спасибо медсестру не забыл прихватить с грудями, с задом, как по природе полагается. Авто из себя изображать не стал, сразу на артобстрел перешёл:
– Кому Крым, кому Кавказ, патриотам местные курорты. Вам: «Ленин в Польше», «Ленин в октябре», только Ленин без Крупской, не курил, не пил и по бабам не бегал, хороший пример для подражания. Вопросы есть? Нет, вот и отлично, кто про Коллонтай вспомнит десять уколов в памятные места.
Не справиться самому, настроение на троих, надраться вусмерть с первыми пропащими и прощать, прощать, прощать… Пусть только согласятся в сторону мою посмотреть, слово то самое необходимое произнести. Какое сам не знаю, как воздуха его не хватает. Она спускалась на эскалаторе, я поднимался по нему. В непролазной хмуре лиц, её глаза, как с небес улыбались. Оглянулся, рядом никого. Повезло, она мне улыбалась. Побежал по ступенькам, на крыльях полетел, спускаться к ней туда, на землю за словом из воздуха…И догнал, и со спины оглядел, прикинул куда за цветами сбегать. До плеча дотронулся, она обернулась, продолжая всё так же улыбаться с небес… Но не мне.
– Вы что-то желаете?
– Невозможного.
– Говорите, я могу, всё могу, скоро рожать, мне не страшно совсем.
– Вы не могли мне улыбнуться, как ему?
– Нет, на троих настроена.
Этот тонкий слой света, трепет тепла настолько интимны, что и полдень бабьего лета тускнеет.
Обнажённости в женской руке много больше, чем во всём остальном теле. Куда там осени до таких степеней откровенности. И пальцев на руке не горсть–гарем.
– Ты мог бы разжечь костёр, озябла, красота не греет.
Преступная близость не прикрытой наготы девственного пламени рук ломает до сих пор. Но то не голод страсти, невинность юности не даёт памяти покоя.
–Ну что ты мешкаешь, шуршишь как мышь и шуршишь.
Бабье лето, на то оно и бабье, что с женских рук, а не с небес спускается на землю, а листья тени тех нетронутых ладоней.
– Ты не слышишь, продрогла, пальцы немеют.
Как только руки попросятся в бесформенные стога варежек…
Перед всем миром на колени встану, попрошу вернуть обратно в тот листопад ладоней, в лодки того уплывающего лета. Костра разжечь так и не смог, мешала бесстыдная нагота пальцев.
–Ты мужик или кто?
– Кто.
«Кто» с тех пор и эхо, и позор и юности позывной.