...Всю дорогу мы шли молча и уже практически у своего дома я решила, что мне не помешает извиниться.
– За что, – спросил молодой мужчина. – Вы нарочно бросились под колеса?
– Если честно, я не совсем припоминаю, как это произошло.
– В следующий раз, если захочется покончить с собой, выбирайте машину покрупнее, что-то вроде камаза или грузовика, поезд, кстати, для такого случая подойдет просто идеально…Если же изначальной целью было расшибить меня, то в будущем желательно не делать этого собственным телом, а воспользоваться тем же камазом.
Его ирония показалась мне до чертиков забавной и вдруг, ни с того ни с сего, я истерически захохотала. Стоит ли говорить, что я полностью сознавала при этом, насколько выгляжу непристойно и глупо, но ничего не могла с собою поделать, даже головная боль, тошнота, не сгибающиеся колени и тело, словно побывавшее под прессом не стали помехой. На глаза навернулись слезы и чтобы хоть как-то себя унять, я закрыла лицо руками.
– С вами точно все в порядке, – переспросил Кирилл.
Я кивнула, делая быстрый вдох.
– Это нервная система пытается отыскать баланс, – прокомментировал он мое идиотское состояние, за что я была ему премного благодарна.
Еще не успев отделаться от первого неприятного впечатления, хорошо запомнившееся от предыдущей встречи, я принужденно улыбнулась, но его проницательные синие глаза, холодные, как льдинки, казалось, видят меня насквозь, достаточно им взглянуть лишь мельком.
Он оставил побитый мотоцикл под подъездом и похромал следом за мной.
Поднимаясь на свой этаж, я ощущала совершенную неправдоподобность сложившейся ситуации. Второй раз в жизни вижу этого человека, он едва не убил меня только что, и вот я веду его в свою квартиру. Пока открывала замок непослушными еще руками, молодой человек стоял рядом и чуть искоса разглядывал меня. Но на лице его не доминировало никаких эмоций.
«Если он окажется хладнокровным убийцей, то я в пору сгожусь на роль его жертвы. Что помешает ему прикончить меня прямо здесь, в моем собственном жилище? Разве я способна опираться?..»
Но замок в это время услужливо щелкнул, и дверь бесшумно подалась вперед. Все что мне оставалось – это предложить своему гостю войти...
...– Мне нужно полотенце.
– Там, – я растерянно кивнула в сторону ванной. – В шкафчике.
Как только он исчез за дверью ванной комнаты, я стала размышлять, что же делать дальше, но не в силах что-либо придумать, пошла на кухню готовить кофе. Когда шум воды внезапно стих и высокая широкоплечая фигура возникла в проеме кухни, я сидела во главе маленького столика, на котором уже стояло две чашки. Кирилл молчаливо принял мое предложение и сел напротив.
Во всем его облике отгадывалась какая-то затаенная внутренняя сила. Исходившая от молодого человека энергия была настолько объемной и властной, что заполнила собою буквально все пространство кухни, заставив меня почувствовать себя неловко в собственном доме.
– К сожалению, мне нечего предложить к кофе, я не располагала к гостям…
Он лишь сухо усмехнулся.
– Спасибо.
– Что с вашими ранами?
– Не смертельно. А вы как?
Он прямо посмотрел на меня и я молча кивнула, давая понять, что тоже не жалуюсь. В эту секунду я неожиданно поняла, что именно беспокоило меня в этом человеке, что пугало и притягивало одновременно. Глубоко посаженные раскосые глаза и четкие контуры лица делали его похожим на воина-одиночку из японского аниме – отважного и бесстрашного, не ведающего, что такое поражение. И вместе с тем, было в нем что-то неуловимо чуткое и отчаянно ранимое.
Фаворитный черный цвет выдавал стремление оставаться в тени, а заодно и настораживал. Несомненно, на каждого встречного Кирилл Чатаев производил очень сильное впечатление. Но обычного имиджа, отыгранного образа, актерского лоска для этого недостаточно. Слишком гармонично он выглядел, не надуманно, скорее - небрежно...
– Гром – это ваша настоящая фамилия? – спросил вдруг Кирилл.
Я кивнула.
Он подумал несколько секунд и объяснил:
– Вы кажетесь мне знакомой.
– Наверное, мы виделись вчера, в театре.
– Помню. Я испоганил вам рабочий процесс. Наверное, я должен извиниться?
Мне пришлось улыбнуться, чтобы скрыть смущение.
– Не обольщайтесь, – заметила я суховато. – К тому же мы и так квиты. Вы поймали меня на ступеньке в холле театра…
– Выходит, я не впервой мешаю вам разбиться, – усмехнулся он сардонически. – Но все это не то… Ситуация выглядела иначе.
– Возможно, мы пересекались где-то в столице, – пожала я плечами.
– Так значит, вы не местная? А еще даете советы. Но тогда это все объясняет.
– Объясняет что?
– Дезориентацию.
– Нет, вы меня не правильно поняли. Это мой родной город. Хотя я действительно какое-то время здесь не жила. А дезориентация – вероятнее всего от шока.
– Шок случился с вами до или после аварии? – Он смотрел на меня испытующе, словно от моего ответа зависело нечто чрезвычайно важное.
– Почему вы спрашиваете об этом?
– Потому что я видел, как вы выбегли на дорогу. И либо вы хотели себя убить, либо совершенно не понимали, Читать далее...

...Как же стало уютно и спокойно.
Меня окутывало удивительное тепло, похожее на нежные материнские объятия – заботливые, бережные, бесконечно любящие…
Себя же я ощущала маленьким бесформенным комочком и от того подумалось, что наверное я умерла. А точнее – умерла Анна Гром – эта странная, отчаявшаяся женщина, с благородным, но измученным сердцем; а я – всего лишь частица ее еще не погасшего до конца сознания, либо душа, переходящая в едва зачатый зародыш нового человека… От того и это состояние парения, эйфории..
Вот, значит, как это все происходит.
Так просто и, главное, так органично.
Ни боли, ни страха, только бесконечное спокойствие.
Но почему я по-прежнему обладаю памятью Анны Гром? Неужели память прошлой жизни не исчезает сразу, целиком? Да и как же обещанные фанфары и архангелы в легких одеждах? А небесный суд, врата рая и стоны ада? Или хотя бы знаменитый свет в конце туннеля…
Холодная крупная капля упала мне на лицо и пробудила, как свирепая пощечина. Я распахнула веки и с разочарованием обнаружила, что никакой я не зародыш, и нахожусь не в материнской утробе, а просто посреди «Белой площади» в центре непонятного и шумного столпотворения.
Меня держали чьи-то крепкие, почти горячие руки. Лицо, представшее перед взором выглядело настолько бледным, что поначалу показалось маской, но пробежавшая по нему короткая волна на миг оживила и исказила его вспышкой сдерживаемой боли.
Моя собственная боль долго ждать не заставила, - врезалась с размаху в затылок, от чего перед глазами взвился яростный рой мелких мушек и мутная, удушающая тошнота стала медленно и подло подкрадываться к горлу.
– Кто-нибудь, вызовите «скорую»! – Прозвучало так, словно поблизости очень громко и со страшной силой посыпалось стекло, рухнуло градом о жесть или старый шифер, заставило меня поморщиться.
Быстро моргнув несколько раз, я заметила, что хаотичная тучка черных точек стала понемногу редеть, открывая взору четкость и осознанность.
– Кажется, она очнулась, – снова послышался «скрежет стекла и металла», но уже не так резко и громко.
И, похоже, голос был прав.
Я снова увидела перед собою лицо и поняла, что знаю этого молодого человека, державшего меня на руках будто рыцарь, стоя на одном колене, так, чтобы я не касалась земли, и старался удерживать мою голову в горизонтальном положении. Он сорвал с головы мотоциклетный шлем и черные длинные волосы упали на высокие скулы. Это движение заставило меня нервически вздрогнуть и сделать попытку вскочить на ноги.
– Вам нельзя так трепыхаться, нужно дождаться «скорую», – серьезно заметил молодой человек, возвращая меня в прежнюю позицию. При этом лицо его снова передернула мимолетная судорога боли, и я догадалась, что ему на самом деле не так-то просто держать меня на руках.
И в то же время совсем не ясно откуда взялась эта странная и совершенно нелепая ситуация?
Вокруг собралось несколько людей с озадаченными выражениями, и кто-то даже держал надо мною зонт, потому что дождь все еще накрапывал. А справа, в нескольких метрах от нас на обочине дороги лежал на боку тяжелый спортивный мотоцикл.
Произошла авария, размышляла я непривычно долго, наверняка это сбили меня, если уж я окружена таким неподдельным вниманием и суматохой, к тому же, помимо вспыхнувшей головной боли, вслед за ней заныло и все остальное тело, да так, что сразу и не определишь, что являлось источником этих болезненных сигналов. Может, мне и правда не стоило «трепыхаться», вдруг я тяжело травмирована?
Кто же на меня наехал?
Я снова посмотрела на парня с восточными чертами и в этот раз заметила на нем кожаную гоночную куртку.
– О, Боже, – вырвалось у меня слишком уж удрученно.
– Что болит? – спросил Кирилл.
«Все, что мне сейчас болит», – подумала я со злостью. – «Подтверждает то единственное обстоятельство, которое не даст мне забыться, как в дурацком сне, и не позволит надеяться, что я всего лишь сплю. Потому что я, увы, я не сплю!»
– Отпустите меня, наконец! – Ответила я чуть не плача.
В этот раз я упорно решила подняться, и он не смог меня удержать. Но на ноги стала не сразу, они предательски дрожали и казались задубевшими. Сначала присела на корточки, потом потихоньку, не делая резких движений, ухватившись за дерево, что, к счастью, оказалось просто под боком, поднялась, слабо отмахиваясь от рук посторонних, которые всячески стремились помочь и только мешали.
– Мне ничего не болит, – твердила я сквозь зубы.
В действительности, каждое движение было скованным, мышцы по-прежнему казались немыми; но и определить степень повреждений в ту минуту я была не в состоянии, вначале предстояло избавиться от шока. Очевидно одно – я жива и переломов, вроде бы, не наблюдается. Конечно, куртка, джинсы, руки и волосы – все мокрое и липкое от грязи, но я была уверена, что и это как-нибудь переживу. Вот и чья-то услужливая рука из толпы в порыве заботы о ближнем щедро протянула мне упаковку бумажных носовиков.
– Повезло, – прокомментировал кто-то мое собственное предположение. – Отделалась, считай, без Читать далее...

...Покинув офис, я почувствовала внезапный упадок сил, как будто лицемерная баталия в кабинете редактора происходила не словесно, а физически.
Поднявшийся ветер яростно затрепал волосами, а мелкие холодные капельки, набирая скорость и частоту, обрушились на голову и за шиворот. Мельком я успела подумать, что вероятно июль в то лето безумно полюбил изображать пародию на октябрь. Угнетающая сырость внушала ощущение безысходности и печали.
Давление вдруг беспорядочно запрыгало в висках, а ноги, наоборот, перестали ощущать земную твердь. Поддавшись этой слабости, я ринулась к автобусной остановке, где только сегодняшним утром беседовала с Ларисой Михайловной – чуткой и сердечной женщиной, которая открылась мне так доверчиво, излила душу и всю свою боль. И что же ей теперь оставалось думать обо мне? Господи, да такая статья могла ее просто убить!
Я практически забилась в угол остановки. Тело казалось вялым и не послушным, в ушах заунывно и фальшиво звучал тромбон. Толи я находилась на грани истерики, толи на грани обморока. Разум же словно помутился, все происходящее выглядело размытым и неясным, как бредовый сон.
– Ты представь, как я изнервничалась из-за этого трупа в парке, – прозвучал возмущенный выкрик в двух шагах от меня. – Я свою Машку держу взаперти, муж на месяц раньше отпуск взял, чтобы ее караулить, а тут… Вот, взгляни-ка…
Послышался легкоузнаваемый шорох бумаги и, обернувшись, я увидела двух женщин, детально изучающих фотографию Мирославы Липки в спец выпуске «Информа».
– Меня девочки на работе валерьянкой отпаивали, – с завышением продолжала женщина. – А по какому поводу шум, спрашивается? Из-за наркоманов! Да по мне, пусть бы они вообще перебили друг друга, чтоб у нас этой швали и духа не было…
– И ты подумай, – с изумлением подхватила ее собеседница. – Я ведь к этой девушке на спектакли ходила, детей своих водила, хвалила ее. А она, помилуй Боже, проституткой была…
Это оказалось выше всех моих сил!
Точкой кипения.
Я вскочила так быстро, что едва не сбила с ног застывших в ужасе подруг, помчалась, не разбирая дороги, сталкиваясь с прохожими, нанося болезненные ушибы себе и другим, не замечая доносившихся вслед оскорбительных возгласов. Все равно что под гипнозом, все равно что одержимая, не принадлежащая более себе самой.
Но даже не представляла, куда бежать, что будет дальше, когда «Белая площадь» закончится.
Все выглядело как никогда чужим и холодным. Абсолютно все! Чужой город, улицы, дома, перекрестки, светофоры. Не осталось ничего, что еще можно было назвать родным или близким сердцу. Милая и привычная квартирка моя, крепость, бастион – и та не внушала доверия в тот момент, стала похожа на ловушку…
И что мне делать?
Что со мной?
Неужели все возвращается?
Мне лишь показалось, что я готова встретиться с реальностью. Но, судя по всему, это оказалось не возможным. Это никогда не станет возможным…


Визг тормозов неожиданно прорезал слух, оглушил и парализовал сознание…
Тело мое наполнилось сначала неимоверной тяжестью, а затем приятной успокаивающей невесомостью. Весь мир вокруг в мгновение померк и благополучно скрылся в темноте…

...В кабинет редактора я вошла без стука, понимая, что Палыч меня уже ждет. На Ладу взглянула лишь мельком, заметив, что при моем появлении она скрестила руки на груди и, словно являлась здесь полноправной хозяйкой, заняла позицию у окна, присев на подоконник и сосредоточив на мне пристальное внимание. Присутствие шефа действовало на нее ободряюще. Но я больше не удостоила ее даже коротким взглядом.
Виктор Палыч попросил меня присесть.
– Что не так, Анна?
Высокий лоб с залысиной подозрительно напрягся. Почесав двудневную щетину, шеф одел очки и поверх них внимательно вгляделся в мое лицо.
– Ты выглядишь усталой, расстроенной, – как никогда заботливо отметил он, намеренно увиливая от прямого разговора.
– Вам только кажется, – ответила я безразлично, хоть внутренне и оказалась шокирована его явной лицемерностью. Что это – оборонительная позиция? Что происходит с этими людьми, им кто-то с корнем вырвал всё сознание?
– Знаю, тебя напугало это убийство, – вздохнул Виктор Палыч. – Грустно, конечно, но что только не случается в нашем неидеальном мире… Кто-то ведь должен при этом сохранять спокойствие духа и жить дальше.
– Я рада, что вы заговорили о спокойствии духа, и совершенно с вами согласна – нужно его сохранять. Однако, жаль, что все так и остается на словах…
– Послушай, – неожиданно перебил меня шеф, для игры в безмятежность его надолго не хватило. – Не бери лишнего в голову, ладно? Ты слишком субъективно смотришь на некоторые вещи. Ей-богу, не понимаю, почему тебя волнует эта чертова статья! Не ожидал от тебя такого… Умение красиво и грамотно излагать суть в нашем деле – недостаточно. Эта работа требует фанатизма солдата, разведчика, партизана! Что мне объяснять, ты сама все прекрасно знаешь!
– Кажется, это вы не понимаете. – Собственный ледяной тон настораживал и пугал меня. – Вам так нужна была сенсация, что вы совсем ослепли, потеряли разум. Чего, по-вашему, вы добьетесь этой статьей? Шума? Страха? Паники? Вы об этом думали? Главное, что в течении часа после выпуска, каждый вшивый экземпляр смели с лотков! Что газета теперь в руках у каждого! И что дальше? Вы тут в разведчиков играете, а мне час назад стало известно, что алиби Гришина на момент убийства подтвердилось. Вы списали его в убийцы, а он не виновен! Как вам это?
Шеф посмотрел на меня с откровенным раздражением, и, как мне показалось, попытался найти в моем лице признаки помешательства или хотя бы истерики. Лада у окна нервно зашевелилась.
– Преступник на свободе и у него развязаны руки. – Добавила я, наслаждаясь их замешательством. – А Мише Гришину не только наш город, весь мир теперь с горошинку покажется. Догадываетесь, почему? На его месте мог оказаться кто угодно другой. Говорите, что не ждали от меня такой субъективности? Как прискорбно знать, что обычная тактичность утратила всеобщие мерки и стала субъективным элементом. Видимо, теряя мораль, человек теряет последние остатки своего ума…
– Ну что ж, – сказал Виктор Палыч сквозь плотно сжатые губы, выдержав небольшую паузу. Его лицо при этом успело изменить цвет и выражение, чем выдавало неспособность сохранять самообладание. – Ты делаешь превосходные переводы, Анна, заказы сыпятся горой, разве нет? А тут еще и за это переживай. Ради чего? Работать с литературой ведь намного спокойнее, согласись?
Я поняла его намек.
– Соглашусь, что намного спокойнее ставить подпись под собственной работой, – дополнила я с расстановкой, но почти не слыша и не узнавая своего голоса. – И тем более, не отвечать за ложь и скандал, способные погубить судьбу какому-нибудь человеку.
– Уголовнику?!! – Он в ярости ударил по столу.
– Не нам решать!
С этими словами я ушла из редакции «Информ-недели».
Навсегда...

...
Купив в киоске свежий выпуск «Информ-недели», я остолбенела при виде заглавления на первой странице: «Убийство в парке. Жестокий урок современности».
Я развернула газету и просто глазам своим не поверила. Дойдя до типографического станка, моя статья претерпела массу удивительных изменений, редакций и дополнений...
...Еще одна деталь, повергшая меня в ужас, - там стояло мое имя в конце!
Я – автор вей этой грязной, отвратительной, бесчеловечной ахинеи!!!

...Маленькая стрелка часов успела повернуть за три, когда в кабинет с шумом и треском влетела Лада, взмыленная и запыхавшаяся, как после кросса. Выступающая вперед грудь при каждом движении бурно колыхалась, угрожая вывалиться из тесной пестрой майки, что невольно приковывало внимание, и я неосознанно уставилась на танцующее декольте, чуть не забыв о цели своего визита...
– Хороший день для прогулок…
– Это такой юмор, – поинтересовалась я холодно. – В городе затаился убийца, а ты говоришь о прогулках?
– А тебе-то что? – фыркнула Лада. – Это уже заботы прокуратуры. Все ясно, как белый день: встретились двое детдомовских – и давай друг другу жизнь калечить. Банальщина…
Выдернув из телефонного справочника листок, она свернула его в несколько раз и спрятала в карман. Поймав затем свое краснощекое, растрепанное отражение в зеркале у стеллажа, мгновенно приникла к нему исполненным очарования взором.
– Между прочим, такое происходит сплошь и рядом, – рассуждала Лада, намазывая помадой широко открытый рот. – Нас это все обходило чисто из случайности. Но… – Она громко причмокнула, растирая жирный слой помады. – Вот и настигло. Главное, что убийцу сразу взяли...
Какая непрошибаемая самонадеянность!
Узколобость и халатность!
Знать бы, что становится причиной нравственной слепоты и глухоты некоторых людей, да взять – и вынуть вон!..
– Хочу узнать, кто исковеркал мою статью.
– Исковеркал?!!
Лада развернулась так резко, что пол под ней опасно дрогнул.
– Исковеркал, – повторила она презрительно, стараясь меня перекривить. – Да ты спасибо скажи, что Палыч по большому счету ее за тобой оставил!
Подбоченившись, надувшись, как разъяренная клуша, Лада приобрела скорее комичный вид, нежели воинственный. Теряя над собою контроль, женщина перешла практически на визг.
– Газета вышла, как спецвыпуск, только ради этой статьи. Все жопы подорвали, а ты что? Сдала работу пустой, абсолютно пустой! Ты не справилась с простой задачей журналиста – добыть информацию! Все сделали вместо нее, и что я слышу – претензии?
Я слушала удивительно спокойно, словно весь яд, что источали ее слова, предназначался для кого-то другого...
Лада просто упивалась своими громогласными нотациями, почему-то решив, что стоит на голову, а то и на две выше меня. В этом явно ощущалась старая невысказанность, долго вынашиваемая в себе.
– И какой, если не секрет, талант ты использовала, чтобы развязать язык лейтенанту Лихачеву? – Атаковала я все так же невозмутимо, окончательно выводя ее из себя.
Она часто дышала, перекошенные губы дрожали на блестящем потном лице. Ярость жгла язык и ей не терпелось поскорее выплюнуть на меня полыхающую жижу, но вместо этого Лада запнулась, шокированная моей новой догадкой, и только беспомощно огрызнулась:
– Это конфиденциально…
– О чем ты говоришь? – В моем голоcе впервые послышалась нотка раздражения. – Какое «конфиденциально», если об этом читает весь город?С чего ты взяла, что Артем Лихачев – достойный источник информации? И пусть хоть насколько все верно, ты не имела права рушить это с плеча. О каком ты говоришь профессионализме, о секретности? Будь ты действительно разборчивым журналистом, то поняла бы что я имею в виду. Одному только Богу известно, кто здесь жертва, а кто виновный. А ты не Бог!
Теперь она просто потеряла дар речи.
Лада не могла поверить своим глазам, и уж тем более – ушам.
Это я – журналист-невидимка, почти виртуальная ее коллега, всегда молчаливая и отстраненная, говорила с ней в таком тоне!..
– Ты злишься из зависти, – заявила Лада с жаром. – Сама бы и на половину так не написала.
И обдав меня уничтожающим взглядом, удалилась прочь, демонстративно держа осанку.
Не сложно было догадаться, куда она понесла свои возмущения...

[224x150]
...Ритмичное лязганье по карнизу балкона навевало мне очень сложные и непокорные мысли. Все почему-то смешалось в кучу, эмоции вскакивали и лезли друг на друга, как перепуганное зверье в клетке, втискивались в общую цепочку размышлений и рвали ее сразу в нескольких местах.
Домой я прибежала мокрая, взволнованная, измученная. Вымылась под горячим душем и упала мертвым грузом на диван, поджимаясь и плотно кутаясь в плед. С трудом нашла силы, чтобы допить горячий терпкий чай, который заварила в три раза крепче, чем обычно.
Одиночество…

Я обожала до умопомрачения свое независимое, бесшабашное одиночество.
Ныряла в него, как в парное молоко, или, как в теплый воздушный поток, парила свободной ласточкой, радуясь и дурачась на лету…
Если хотите – назовите меня эгоисткой.
Назовите еще хуже – зацикленной эгоисткой.
Но в том одиночестве не было ничего и никого, в том числе – меня самой...

...И в такие непозволительные для себя моменты я слишком остро понимала, что жизнь моя похожа на пустой сон, без сновидений. Я жила в криогенной камере. А в это время мир вокруг меня уверенно преображался, чередуя свои законы жестокости и выживания.
В том мире находилась Мирослава Липка – одаренная девочка со сложной и загадочной судьбой.
В совершенно другой параллели – я – сомнамбула и затворница...

...
И вот он – определенно новый, страшный лик одиночества - в утонувшей в молчании гостиной; засветивший негативы моего блаженного, уединенного покоя… явивший химеру сумрачной тишины - пустую, беспомощную, полную холода и страха, сквозь которую в последней надежде стучался дождь!
И, казалось, сама смерть притаилась за обликом того одиночества…

...Говорят, без сновидений спят лишь те, у кого нет ни совести, ни чувства вины.
Интересно – это правда?
Но разве это не патология?
А что, собственно, не патология в этой жизни?
Нет совести – плохо. Есть совесть – тоже ничего хорошего.
И, как утверждает мой отец – психотерапевт со стажем – абсолютно здоровой психики не существует.
Иначе, не существовало бы эмоций. Не существовало бы человека. Не существовало бы целой земной цивилизации.
В каждом заложены свои законы страхов и переживаний. Конечно, где-то должна находиться общая мера, заветная черта, иначе – хаос и беда.
Но как знать, когда появляются признаки, превышающие норму?
Можно ли вылечить душу (если речь идет именно о ней) уединенной палатой, препаратами сомнительной пользы или смирительной рубашкой?
Чтобы успокоить душу – связать тело?
Разве это не абсурд?
Если нет никаких шансов вылечить душу, может, лучше оборвать тогда ее обременяющую связь с телом, - отпустить на волю, в бескрайние просторы поднебесья: вернуть птице крылья, воздуху – свежесть, ветру – скорость, солнцу – сияние…
Но будь все так просто – на земле остались бы только стихии – и ни одного человека!
Поэтому душу все еще лечат посредством тела….

Все согласны с тем, что убийца – это злонамеренный преступник, монстр, наказать которого – гордость и честь.
А вот самоубийцы – это отдельный пункт, отдельная область науки, отдельный объект наблюдения, вызывающий и жалость и презрение одновременно.
Самоубийцу никто не стремиться поставить перед судом, но в определенных случаях связывают руки и полностью изолируют об общества, не хуже чем какого-нибудь маньяка.
Знаете, сколько бы людей преспокойно сокращали свой срок, не будь религии, морали, добродетелей различных сфер деятельности, что неустанно борются за спасение человеческой жизни?
Не сотни и не тысячи.
Миллиарды!
Это говорю вам я, Анна Гром, которой связывали руки нестерпимых десять месяцев, пока не настал тот момент, когда я просто устала.
Устало тело, а душа… видимо смирилась с тем, что ей уже никогда не вернуть свободу стремительной лани.
После этого меня больше не связывали. Решили, что я перестала желать себе смерти. Но ведь я и так уже была мертва…
Еще через восемь месяцев я вернулась к существованию.
Для чего?
Чтобы до конца своих дней скрываться за переводами в стенах квартиры?...

Эдгар Аллан По
АННАБЕЛЬ ЛИ





С тех пор пролетели года и года;
У моря, где край земли,
Вы, может быть, девушку знали тогда
По имени Аннабель Ли.
Друг другу сердца отдав навсегда,
Мы расстаться на миг не могли.

Мы были как дети, она и я,
У моря, где край земли,
В то давнее, давнее время, когда
Жила здесь Аннабель Ли,
И ангелы неба смотреть на нас
Без зависти не могли.

И вот почему из тучи тогда,
У моря, где край земли,
Ветер холодный смертью дохнул
На прекрасную Аннабель Ли.
И богатый сородич пришел за ней
И ее схоронил вдали,
В пышной гробнице ее схоронил,
У моря, где край земли.

Да! Ангелы неба смотреть на нас
Без зависти не могли —
И вот (все это знали тогда
У моря, где край земли),
Ветер дунул из туч ночных,
Сгубил и убил Аннабель Ли.

Но самые мудрые никогда
Любить так, как мы, не могли,
Сильнее любить не могли.
И ангелы неба не смели тогда
И демоны недр земли
Разделить, разлучить душу мою
И душу Аннабель Ли.

И сиянье луны навевает мне сны
О прекрасной Аннабель Ли.
Если всходит звезда, в ней мерцает всегда
Взор прекрасной Аннабель Ли.
Бьет ночной прибой — и я рядом с тобой,
С моею душой и женой дорогой,—
Там, в гробнице, где край земли,
Там, у моря, где край земли!


Соблазн считать стихотворения По криком нервной и надломленной души очень велик, если не знать, как они писались: По просчитывал место и звучание буквально под каждое слово. Его стихи звучат как симфонии - при всем их многозвучии в них нет фальшивых нот. Просто нет. Поэтому его стихи - не ответы поэта жизни. Они - вопросы Богу о путях сердца человека.
По - бесстрашный страж на границе Неба и Земли, и поет он о том, что видит. Его ночь темна, но в небе горят мириады звезд, медленно гаснущие в горизонта в первых лучах рассвета. Поэтому По вошел в вечность: звезды гаснут, но не гаснет свободный Дух человека, стремящийся взглянуть в лицо Богу и услышать Его ответ на заветные вопросы.

Это цитата сообщения Nitocris_73 Оригинальное сообщение

Легенда

Колдунья Годеруна была прекрасна.

Когда она выходила из своего лесного шалаша, смолкали затихшие птицы, и странно загорались меж ветвей звериные очи.

Годеруна была прекрасна.

Однажды ночью шла она по берегу черного озера, скликала своих лебедей и вдруг увидела сидящего под деревом юношу. Одежды его были богаты и шиты золотом, драгоценный венчик украшал его голову, но грудь юноши не подымалась дыханием. Бледно было лицо, и в глазах его, широко открытых, отражаясь, играли далекие звезды.

И полюбила Годеруна мертвого.

Опрыскала его наговорной водой, натерла заклятыми травами и три ночи читала над ним заклинания.

На четвертую ночь встал мертвый, поклонился колдунье Годеруне и сказал:

- Прости меня, прекрасная, и благодарю тебя.

И взяла его Годеруна за руку и сказала:

- Живи у меня, мертвый царевич, и будь со мной, потому что я полюбила тебя.

И пошел за ней царевич, и был всегда с нею, но не подымалась грудь его дыханием, бледно было лицо, и в глазах его, широко открытых, отражаясь, играли далекие звезды.

Никогда не смотрел он на Годеруну, а когда обращалась она к нему с ласкою, отвечал всегда только: "прости меня" и "благодарю тебя".

И говорила ему Годеруна с тоскою и мукою:

- Разве не оживила я тебя, мертвый царевич?

Читать далее...

Осень О чем столетняя печаль, Царица из цариц? Так, словно траурную дань Возносит каждый лист. О чем же слезы до утра, Кто мукой наградил? Скажи, прекрасная сестра, Кто горечью размыл Твои зеленые глаза, И золото волос, Румянец сочный на щеках И платьице из роз? Кто обманул твою любовь, Кто сердце распалил, Чья на тебе разлита кровь, Кто красоту убил? Быть может, только одному Душою отдалась, Но что случилось, почему Его не дождалась? Мерцало злато на весь мир, Приданного – не счесть. Вот свадебный готовят пир, Хвала тебе и честь! Но что за страшная судьба Настигла вдруг царя? А ведь он так любил тебя, Вот - клятвою заря! Не дождалась, не дождалась, Царица из цариц! С какой войны не возвратясь, Он превратился в лист? И не его ли это кровь Багрянцем запеклась На волосах твоих венком, Навеки нарядясь В скорбящий плачь… И вот - невеста всех невест! – Сама себе палач, Сама - распятие и крест… О чем же древняя печаль Царицы из цариц? Быть может, траурную дань Возносит каждый лист… Galchik

...Дождь продолжал беспридельничать, наводя контрасты, превратив угарное лето в проливную холодную осень.
Ничего не имею против осени. Наоборот. Если говорить про ассоциации, то осень для меня, как та же ночь, при господстве которой я чувствую себя защищенной и умиротворенной. Наверняка мой отец-психоаналитик определил бы это, как стремление спрятаться в «панцирь»...

...Но «летняя» осень всегда фальшива и нелепа. Одно дело летний дождик и совершенно иное – грозовые тучи и ледяной поток из бронсбойта. У тебя как будто силой отбирают несколько счастливых летних дней из жизни.
Стоя на узких ступенях центрального входа прокуратуры, я нажала автоматическую кнопку на ручке зонта, и в ту же секунду рядом распахнулся еще один зонт. Меня миновала женщина, и мелкими, торопливыми шагами, казавшимися тяжелыми из-за грузности ее телосложения, направилась в сторону центральной улицы. Я сразу же узнала в ней Ларису Михайловну, руководительницу труппы «Молодая сцена». Через несколько минут я догнала ее на автобусной остановке.
Повторив процедуру знакомства, что в прошлый раз не увенчалась успехом, я спросила женщину, есть ли у нее кусочек времени, который я могла бы занять.
– Я ходила к прокурору, – призналась она жалобно и немного отстраненно, присаживаясь на широкую лавочку под накрытием.
Я последовала ее примеру и села рядом, успев заметить к своему облегчению, что в этот ранний час остановка пустовала. Утро субботы, и кто не работал, тот наверняка еще спал.
– Справлялась насчет похорон. – Говорила руководительница. – Ведь сегодня уже третий день…Что они там с ней делают, растворяют на атомы? Как все это страшно, несправедливо…
– Вы очень любили Миру? – сказала я скорее констатируя, нежели спрашивая.
– Жаль, как жаль, что я не знала ее, когда она была еще совсем маленькой. От того несправедливо вдвойне. У меня нет родных детей, не сложилось. А я всегда боялась брать кого-то на воспитание. Знаю, что вы сейчас подумаете: педагог со стажем, а ответственности испугалась. Да, я всю жизнь отдала обучению детей актерскому мастерству. Сколько их было! Драмкружки, спектакли, конкурсы! Ко многим привязывалась, каждый раз отрывая от сердца, когда они уезжали, женились… А позже приводили ко мне свои собственные чада. Но Мирочка, деточка… Понимаете, если бы я удочерила ее в свое время, все сложилось бы иначе. Все! Ее жизнь, моя. Но почему-то так не произошло.
Два года назад она принесла заявку на участие в конкурсе красоты. Тогда мы и познакомились. Я помогала организовывать этот конкурс. Не передать словами, как сильно девочка меня тронула! Почти не оставалось сомнений, кто станет победителем. Еще больше я начала болеть за нее, как только прочла в анкете, что она заканчивает школу-интернат, что девочка абсолютная сирота!
Ни за кем я не следила так в период конкурса, как за Мирой. Меня всецело обеспокоила ее судьба. Где живет, чем занимается. В программу конкурса, вы наверное знаете, входит не только фото-сессия, рассказы про хобби и дефелье. Платье у Миры было просто ужасное, но это не имело никакого значения, когда она улыбалась, двигалась… Заданий в общем напридумали не мало, но одним их них, с моей подачи, была небольшая роль, которую на ходу придумывали зрители, то есть проверка на артистичность. И вот, словно сама судьба вмешалась, Миру просят сыграть Джульетту, одну из финальных сцен, где она просыпается и обнаруживает возле себя умирающего Ромео. Парень, что подал эту идею, поднялся на сцену, лег на пол, как будто мертв, а Мира упала рядом и все затихли.
Через несколько секунд она очнулась настоящей Джульеттой. Мне даже показалось, что именно так и представлял себе эту картину сам Шекспир. Зал не шевелился, не дышал. Я видела такое впервые на нашей сцене, клянусь вам. Мира переключилась на роль так быстро, как профессиональная актриса.
Сначала обрадовалась, увидев возле себя любимого, стала его целовать, и вдруг поняла, что он неподвижен, что испускает последнее дыхание, увидела яд в его руке. И зарыдала так отчаянно! Перед парнем, которого, скорее всего, видела впервые. У меня все взорвалось внутри.
Это… знаете ли, трудно описать.
– У вас прекрасно получается. Продолжайте, пожалуйста, -- настояла я мягко.
– Потом она убила себя. Изобразила смерть как-то уж слишком натурально. Все видели, что в руке у нее нет кинжала, но зрители вздрогнули, когда она якобы вонзила его себе в сердце. Я подумала тогда – вот оно, свершилось, взошла звезда! И поняла, что непременно должна забрать Мирославу к себе в труппу.
В конце концов, я ее уговорила.
Но сейчас, именно сейчас, та ее смерть на сцене стоит у меня перед глазами…

...– А как же Алиса, ее лучшая подруга?
– Какая Алиса, наша, что ли? Лучшая подруга Миры? Вы, вероятно, что-то напутали, милая. Соперница – да! Но не подруга. Это норма в подобных коллективах. Алиса завидовала Мире, потому что в ее присутствии казалась блеклой тенью на стене. А ей во всем необходимо первенство, такой характер. Язвила Мире, мелкие пакости устраивала, подстрекала, и Читать далее...

...
Нерадивый, пасмурный вечер.
Депрессивный дождь заливает улицы.
Странно, что такую погоду, выворачивающую душу наизнанку еще называют творческой.
Странно, что так и есть.
Дивный каприз природы – наделять творцов в такие моменты острым, мистическим блаженством. Когда душа – антенна, пропускающая сигналы астральных стихий, а тело – предмет воспроизведения, перерождающий душевные муки в материал.
Однако в этой милости – ее жестокость.
Боль, терзающая чувственную душу, может так же и уничтожить ее.
И столько прекрасных, возвышенных натур погибает в подобный вечер…
Невесть откуда берутся эти циничные раздумья. Нахальными, незваными гостями, смутно и бестолково ютятся в голове.
Я шла, поглощенная ими, попавшая в ловушку, будто невольно втянутая в чей-то скучный разговор. И потому не сразу услышала шаги у себя за спиной.
Но сердце сделало резкий глухой толчок, когда я внезапно осознала, что преследуют они именно меня.
Свернула за угол.
Они за мной.
Перешла дорогу.
Они сделали то же.
Повернула к своему дому.
«Хвост» отправился следом.
Пустые, промозглые тротуары. Где-то вдалеке завыла жалобно собака. Стремительно промчалась машина. И больше поблизости – никого.
Я сразу же ускорила шаг и услышала, как преследователь тихо выругался. Совсем близко.
Меня раздирали страх и любопытство. Хотелось обернуться, взглянуть на него, и в то же время не хватало духа.
Я перешла практически на бег.
Поддавшись приступу паранойи, бросилась в подъезд, стремглав взлетела на третий этаж, спотыкаясь, чуть не падая, перебирая на ходу связку ключей дрожащими и мокрыми руками. На мгновение меня застопорило – внизу, простонав, бухнула входная дверь.
Ввалившись в квартиру, я едва не растянулась на полу прихожей, но очень быстро пришла в себя. Заперлась и отступила на шаг.
Прислушалась.
Сердце замерло.
Тихо.
Никто не шагал.
Не стучал.
Не звонил.
Не пытался выбить дверь.
Я осторожно заглянула в глазок.
Никого!
Глубоко вздохнула.
Выдохнула.
Закрыла глаза.
Тряхнула головой.
Затем тихо повернула замок, резко распахнула дверь и выглянула в подъезд.
Никого!
Медленно, сдерживая дыхание, стала спускаться вниз.
Второй этаж.
Первый.
Выглянула на улицу и убедилась – ни души!
Если кому-то требовалось напасть на меня, достаточно просто подкараулить в подъезде. В этот час и при такой погоде – совершенно беспрепятственно.
К тому же - вот она, добыча, смело ступающая прямиком в руки, самолично представшая на востребование.
Но цель преследователя заключалась совсем в другом.
Это стало ясно, как только шаги затихли.
Впрочем, их и не было.
Я разглядела на лестнице только одни следы – свои собственные.
Он даже не входил в подъезд!
Вернувшись домой, я со злостью захлопнула дверь, сбросила туфли и стояла босая посреди прихожей.
В квартире таилась тишина. В общем – как и обычно. Но никогда еще она не казалась мне такой тяжелой и зловещей.
Я все еще дрожала, но уже не от испуга, а от злости. Возникло желание заорать нечто свирепое и непристойное, чтобы беспредельная тишина задрожала, раскололась, рассыпалась мелким стеклом.
Зачем кому-то понадобилось меня пугать?
Либо это так.
Либо я попросту сошла с ума...

...Квартира родителей была большой и красивой. Уникальная антикварная мебель и благородный интерьер свидетельствовали об изящном вкусе и состоятельности хозяев. Нежные обои с замысловатыми узорами на стенах грели душу, ассоциируясь с детством и уютом. Иногда обстановка напоминала мне дом писателя из старой доброй сказки, где все насквозь пропитано духовностью и вся атмосфера свидетельствует о простом и доступном человеческом счастье.
В зале находился камин – самая примечательная и обожаемая мной деталь, возле которого я могла просиживать часами и разглядывать веселые пляски огня, ни о чем особо не задумываясь и не тревожась; все принесенные с собой заботы изумительным образом растворялись в дымоходе. Сегодня его предусмотрительно растопили к моему приходу и окружили компанией мягких старинных кресел на гнутых ножках.
Задержавшись у камина на несколько секунд, я протянула к нему озябшие руки и, не смотря на то, что уже часа два, как переоделась, вспомнила скользкое прикосновение мокрого шелка на продрогшем теле. Холод незаметно проник и в сердце, когда перед мысленным взором возник образ Алисы и молодого человека в черном; засквозило в душе леденящим ветром осуждение и недоверие, почти бессознательное, но отчетливое, как предчувствие или интуиция.
Ведь ложь, сущность которой прозрачна и невесома, в действительности не менее ощутима, чем холодные капли дождя на коже…

...Какие-то два года назад я со всей откровенностью могла назвать себя самым счастливым человеком на земле. Я имела все, о чем способна мечтать любая современная женщина.
Жизнь цвела и буйствовала изобилием красок, отдавая мне только лучшие свои плоды, саму соч. Карьера стремительно набирала обороты, личная жизнь являла собою воплощение сказки, каждое желание сбывалось мгновенно. Что же касается общества, то подобно маслине, что купается в соусе, я ни дня не мыслила без него своего существования.
Как неосмотрительный Икар, в пылу вдохновения и экстаза, я неслась к облакам. И оказалась низвергнута со страшной силой прямо в ад! В холодную и удушающую, парализующую волю тьму, что только и ждала момента моего судьбоносного падения, заведомо разверзнув подо мной пропасть.
Я часто вижу эту тьму во снах, где всякий раз она напоминает, что по-прежнему мной владеет. И горе мне, решись я потревожить принадлежащие ей воспоминания, реакция последует незамедлительно – наказание не менее жестокое, чем прежнее.
На том месте, где притаилась память о ней, стоял специальный, предохраняющий замок, не имеющий ни ключа, ни шифра, созданный тяжелыми усилиями на протяжении длительного времени.
Это очень строгий завет. Табу! Грань, за которой скрывается самый злой и хищный из всех монстров – отчаяние!
Никуда не деться мне от того, что жизнь раскололась на двое.
До и После...

...Все то время, что я лежала в кресле, прикрыв глаза и старалась отдохнуть, приходилось прилагать усилия, чтобы отогнать подальше от той чертовой «базы данных» настырные и опасные размышления. Внушать себе, что это обычный шок, свойственный любому другому человеку, узнавшему о столь нетипичном здесь событии – убийстве…
И тут же другой, пока только слабо жужжащий, но уверенный, с ехидцей голос попытался опровержить мои выводы: «Пусть бы всадники Апокалипсиса вдруг нагрянули со всеми стихийными бедами, вскочили собственной персоной в твое окно – ты бы глазом не моргнула! Полгода назад ты решилась предстать перед людьми, всего полгода назад! Все остальное время ты жила в другом мире, не так ли? Или до сих пор думаешь, что все - только сон? Может, признаешь, что впервые в тебе что-то зашевелилось, среагировало…»
Я бессознательно сцепила зубы, от чего стало трудно дышать.
«Ты думаешь сейчас о том странном молодом человеке в черном, -- шипел голос. – Он тебя зацепил!»
Потому что он подозрителен! Чрезвычайно подозрителен, разве нет? Не удивлюсь, если его арестуют не сегодня, так завтра. Он не только грубостью меня зацепил, есть еще что-то… Тайна, одним словом!
«Какое тебе дело до чьей-то тайны?
Человеческая сущность!
«Человеческая сущность темна и непостижима… может, ты почуяла в нем убийцу, который преспокойно прохлаждался в театре, после всего содеянного, как хитрый змей? Но при этом нарочно вел себя вызывающе, чтобы его непременно заподозрили.»
Не старайся загнать меня в угол! Ты давно уже проиграла!
«Тогда откуда эти мысли?»
Внутри все скомкалось от внезапного страха. В горле резко пересохло. Бокал выскальживал из влажных ладоней, я залпом допила вино и поставила его на пол.
Сидящая рядом мама что-то увлеченно вязала, быстро перебирая спицами. Хотелось верить, что она ничего не заметила.
Со мною действительно творилось что-то необычное. Ни чувства радости, ни огорчения это не вызывало. Я только не хотела тревожить своих родных. Приходилось изо всех сил изображать свое участие в беседах.
Видит Бог, это давалось не просто...

...Погода вдруг сильно закапризничала, сфокусировав настроение в диаметральном положении…
Небо, еще недавно прозрачное и чистое, насупилось и налилось свинцом, рассерженно загремело и выплеснуло на грешную землю обильный холодный ливень, переполнив людьми автобусы и остановки.
К обеду дождь немного стих, но не прекратился, лишь слегка передохнул, показав земле плененное тучами солнце; солнце поглядело с тоскою на свое унылое отражение в лужах и снова скрылось.
Теперь дождь, казалось, зарядил на вечно.
Я лежала, не открывая глаз, прислушиваясь к монотонному шороху за окном, так напоминающему приглушенное бормотание, что более не оставалась ничего, кроме как нежиться в сладкой дреме, будто другого занятия не существует вовсе. Приоткрыв один глаз, убедилась, что времени вполне хватало – лишь половина первого на часах. Когда укладываешься не раньше шести утра, видеть сны до прихода ланча – обычное дело, считай – норма. У меня к тому же до назначенной в театре встречи оставалось не менее двух часов в запасе.
Однако моя дорогая матушка думала иначе.
Никакой будильник в мире не имел той власти, что телефонный звонок от мамы. За ней водилась привычка звонить долго и настойчиво, покуда цель не была достигнута. Ежедневно, приблизительно вычислив, в котором часу я пробуждаюсь, она обязательно звонила справиться о моих делах. Спасибо, мама, все окей. Я перевела сегодня еще 17 страниц того романа, помнишь, с которым работаю уже месяц.
Я почувствовала интуитивно, что звонит именно она. Поэтому подавила стенания, заставляя себя оторваться от подушки и, нашарив вслепую кроличьи шлепанцы где-то далеко под кроватью, поплелась в гостиную. Все, разумеется, как и всегда. Что нового? Как ты себя чувствуешь? Уже не спишь? Конечно, не сплю, если мы беседуем...

...Я слушала ее вполуха, размышляя о предстоящем мне непростом выборе между сном и горячим кофе. Кстати, кофе еще осталось, или ночью я опять увлеклась? Такое порою случалось. Хорошо бы вообще провести весь день, а точнее, его остаток, с какой-нибудь увлекательной книжкой. Вот у меня есть Селинжер, Набоков… что там по Чехову? Ах нет, буду рюмсать. Тогда уж лучше сразу перейду к «Мартин Идену». Нет, к Диккенсу…Эх, давно «Каренину» не перечитывала!
М-м-м, классика! Слюнки текут…
Накупить гору сладостей… Словом, пробездельничать весь день. Или ночь. Может, роман подождет с переводом?
Крышка ноут-бука притензийно сверкнула в центре письменного столика, всем своим видом демонстрируя боевую готовность… И, скорее всего, он прав: наступит полночь и как по мановению волшебной палочки, из бездельника я все равно превращусь в переводчика…
А ведь еще предстояло побеседовать с руководителем «Молодой сцены», надеюсь, сегодня мне это удастся. И с той девушкой, Алисой, самолично изъявившей желание поделиться сведениями про убитую...

...Ребята долго обменивались взглядами, пытаясь угадать, кто же видел Миру последним, но припомнить сразу не могли.
За время всего разговора лишь один человек, на вид самый старший, сидел в углу молча и полностью безучастно, словно происходящее нисколько его не касалось. И хоть поза его ничего не выражала, а лицо походило на каменное, но в глазах таилась ярость.
Одет он был слишком не привычно для нашей местности – во все черное. Очень стильно. Из-под вязаной плотной шапочки выглядывали черные волосы, кожаный плащ доходил почти до пят, а узкие брюки до неприличия обтягивали длинные стройные ноги. Такая натура не могла не вызвать к себе невольный интерес. В большом городе или, например, в столице его внешность назвали бы готичной, а здесь она вызывала по меньшей мере подозрительность.
Конечно он об этом знал.
Мне же он напомнил тех людей, что умеют прекрасно ладить со своим внутренним миром, никуда его не пряча и не создавая каких-либо рамок. У них устоявшееся мировоззрение, поэтому одежда импонирует характеру, не просто как образ, а дополнение к личности.
Такие люди часто встречаются в обществе уже состоявшихся звезд.
Но не в провинции!
При моем последнем вопросе он вдруг оторвался от невидимой точки перед собою и даже повернул голову в мою сторону. И все же ничего не сказал. Окинув коллег безразличным коротким взглядом, парень огляделся в поисках рюкзака, который валялся у него в ногах и стало ясно, что он сейчас исчезнет.
Всем своим нутром я почувствовала тогда, что этот человек мучим какой-то тайной.
Пока ребята припоминали, что Мирослава уже давно не показывалась на репетициях, я наблюдала за тем, как молодой человек подхватил рюкзак и встал из кресла.
Мысль о том, что он сейчас уйдет и я потеряю возможность узнать нечто чрезвычайно важное, вселяла разочарование вперемешку с паникой.
Я ближе всех находилась к выходу и, чтобы туда попасть, ему так или иначе сначала пришлось миновать меня. Как только он приблизился, я неожиданно спросила:
– Может, она что-то говорила?
Он приостановился и непонимающе поглядел на меня.
– Может, кто-то ее преследовал, – я не сводила глаз с его лица. – Или угрожал?
Скулы молодого человека Читать далее...

...Каждый раз при наступлении полночи меня охватывало трепетное волнение, сравнимое разве что с прикосновением прохладного летнего ветерка. И я снова предавалась своей летаргие.
Ночь была моей единственной подругой.
Ночью думалось яснее, дышалось чище, я владела тайной свободой. От того и переводы получались легкие, живые, в точности передающие дух и суть, вложенные авторами.
День же только кормил меня пылью, душил в своих знойных объятьях, и мне некуда было деться от его вечного шума и суеты.
Поэтому днем я спала.
Закрыв балконное окно и задернув его партъерами, чтобы ни один лучик не смог пробраться ко мне в комнату, я разделась, приняла горячую ванну, чтобы окончательно расслабиться, затем выпила чая с ромашкой и улеглась на пушистый белый диван, сосредоточившись на сне.
Но по прошествии трех с лишним часов так и не сомкнула глаз.
Никакие посторонние звуки в этом виноваты не были. Я ощущала бешеную усталость, но даже она не помогала мне уснуть.
Возможно, всему виной являлось переходящее состояние. Я не могла уснуть, потому что во мне просыпался кто-то другой. Тот, кто жил все это время в изоляторе подсознания, и кого я больше не надеялась когда-нибудь увидеть.
И все же…

И все же я задремала.
Впервые за последние сутки я потерялась в калейдоскопе сновидений, если конечно, такая характеристике уместна для несвязанных мрачных обрывков.
Прошлое и настоящее то стремительно склеивались, как два магнита, то с треском размыкались, не желая знать друг друга.
Я была студенткой, имела длинные белые волосы, писала нескончаемые статьи о знаменитостях…
Вот день моей свадьбы. Я красивая и счастливая в платье невесты…
Дальше снова нарезка из фраз и образов…
И вдруг…
Тревога вихрем врывается в душу, тело бьется в ознобе.
Прекрасная невеста роняет букет… Он медленно падает на землю, нежные лепестки рассыпаются…
Истошный крик!
Отчаяние и страх! Сокрушающий дикий страх наваливается грудой боли, истязает в нереальных муках, рвет на клочки, уродует…
Куда она бежит, эта принцесса в белом, почему слезы разъедают ей глаза, почему такая острая боль в ее сердце…
В груди стучит отбойный молоток. Все происходит наяву, по-настоящему… На платье кровь… белое и красное…на руках и лице кровь…
Кто-то удерживает в железных объятиях…
Пустите, мне больно!!!
О, как больно!
Нечем дышать!
Человек в больничном халате давит на грудь, не дает вырваться, ритмично нажимает. Склонившееся лицо кажется серым и озабоченным. Он не желает мне зла, но боль доставляет невыносимую. И все это здесь, в моей комнате. Я видела у него за спиной задернутое партъерами окно, свой рабочий стол возле балкона, даже хрустальную люстру на потолке.
Помогите, я задыхаюсь!
Сделав резкое движение, я упала на пол, брыкаясь и путаясь в пледе, мокрая, взмыленная, перепуганная. В ушах стоял крик, сотни криков, размноженных эхом прошлого. Голова готова вот-вот взорваться, в легких спазмы, воздух вырывается дрожащими всхлипами… Сознание не сразу воспринимает действительность, я не могу определить, где я и кто я…

...Телефонная трель внезапно прорвала тишину, поразив меня, как электрошокер. Я резко вскочила и уставилась на стену.
Почему бы вам не оставить меня в покое?!!
– Алло…алло-о! – звучал настойчивый высокий голос в трубке. – Алло!
– Я вас слушаю…
– Это Анна Гром? Вы просили позвонить.
Я быстро моргнула в полутьме, не сразу сообразив, что хочет от меня этот незнакомый девичий голос.
– Оставили свою визитку…
Чтобы окончательно проснуться, я отклонила трубку в сторону и откашляться. В памяти воскресли события минувшего дня, театр…
– Ну конечно, – отозвалась я максимально уверенно.
– Вы хотели про Миру поговорить?
– Да, про Мирославу Липку.
Девушка скорбно вздохнула.
– Мы были лучшими подругами.
– Как тебя зовут?
– Алиса. Алиса Боднер.
– Мы сможем увидеться завтра?
– Приходите на три, на репетицию...
– Спасибо…э-э…
– Алиса, – твердо напомнила девушка.
– Да. Спасибо, Алиса.
Я повесила трубку и включила в комнате свет.
Кажется, все в порядке.
Сон развеялся почти без остатка.
Нужно было приступать к работе.
Распахнув двери балкона, я впустила в комнату божественную вечернюю свежесть, бодрую и в то же время умиротворяющую. И после нескольких чашек крепкого и горького как полынь кофе, села, наконец, за ноут-бук...

...Но перевод в ту ночь получался сырым и безжизненным, красивые слова не желали выуживаться из памяти.
Очередной исторический роман на триста страниц известного американского писателя. Я застряла на одной из последних глав, где молодой граф выгнал свою возлюбленную посреди ночи в дождь, подверженный ревностным подозрениям, что красавица-жена принесет позор и несчастье для его фамильного герба. Лучше избавиться от нее сейчас, пока еще хватало мужества, решил он для себя. Но одумавшись несколько часов спустя, герой бросился на поиски Читать далее...

Это цитата сообщения Wella_Wella Оригинальное сообщение

Гаданиe -"Книга перемен"



«Книга перемен» [показать] жми на книгу из блога Ukuwu/Укушу

Паранормальная сенсация

Сразу два хоррора вышли в лидеры североамериканского кинопроката на этих выходных. Сенсацией недели стало «Паранормальное явление».
весь текст

Мода на вампиров: пять современных историй

С незапамятных времен человечество верит в вампиров – ужасных созданий ночи, питающихся человеческой кровью.
весь текст

10 интересных фактов о съемках

10 интерсных фактов о съемках нового фильма "Новолуние". Книги, а потом и сам фильм покорили огромное количество зрителей и читателей по всему миру. Так что посмотрим что же будет в новом фильме этой саги.
весь текст

Майкл Джексон: Вот и все...

Начался всемирный прокат фильма, составленного из фрагментов репетиций шоу Майкла Джексона, премьере которого не суждено было состояться. БОРИС Ъ-БАРАБАНОВ заново прочувствовал всю мощь хитов певца.
весь текст