Ночь на душе. Окно. Темнеет.
Скребет когтями тишина.
И с каждым выдохом больнее:
Ночь так длинна. Ночь так черна.
В ней прячет лик свой одинокость
Всех бывших, будущих людей,
Кривит оскал почти жестоко
Над тенью всех земных ночей.
Когда бы ты меня услышал,
Да что о том, молчи, молчи.
Живи легко, гуляй по крышам,
Лети на свет своей свечи.
Ночь на душе. Окно. Бледнеют
В нем чьи-то горькие черты.
Но только ночь там все темнее
И не спасаешь даже ты.
(с) Аль Квотион
Вот кого-то мне все это напоминает. Итак, история: Сидит паук. Он доволен, он горд собой, он настоящий мужЫк, сплел паутину, поймал дичь. Короче, жизнь прекрасна, а он - Центр.
Но пока это наивный лопух висит, гордясь собой, кто-то предельно, бессовестно, нагло рыжий....
Тырит его вкусняшки.) Такая вот история.
Каждая фотография - это история момента. Но большая ее часть остается за кадром и знает о ней только сам фотограф. Пчелы... Просто картинки, но за ними: падающий в грязь фотоаппарат, который я ловил с матюками в сантиметре от земли, как-можно более мягкие шаги и букашки в прицеле, а потом громкое топанье с теми же матюками обратно от этих самых букашек, потому что пчелам не понравилось позировать, мягкая трава, палящее солнце, разнотравье, разноцветье, смех, разговоры, поцелуи. Каждая фотография - это история, но кто увидит ее под поверхностью картинки...
Однажды в детстве я прочел книгу про космос. Это была большая энциклопедия с яркими красочными иллюстрациями. После нее я заболел звездами. Приезжая на дачу, я каждую ночь тайком прокрадывался на крышу и подолгу смотрел в ночное небо, мечтая о телескопе. Тогда мне казалось, что стоит посмотреть сквозь него, и я увижу те самые картинки планет и галактик, запавшие в память. Я хотел увидеть вселенную, я смотрел вверх и вспоминал прочитанное, все глубже уходя в воспоминания, скользя в глубины собственной души и открывая в себе все больше нового. И когда приехали родители, я уже определился с выбором пути, я попросил купить микроскоп.
Бабушка снимала с пустующей книжной полки кабачок.
- Сегодня я его пожарю, получится очень вкусно.
- Я не буду его есть.
- Почему? Ты ведь даже не пробовал!
- Не буду! Я обнаружил на нем жизнь!
- Не говори глупостей, нет там никакой жизни.
Бабушка, кряхтя и ворча, сняла с полки овощ, пока я, отводя глаза, прятал в карман свою любимую игрушку, случайно найденный в аптечке шприц, которым я брал анализы на исследования у попадавшихся под руку растений, разглядывая их под новеньким микроскопом, и делал инъекции воды пузатому кактусу.
- Смотри-ка, а ты прав. Он подгнил.
И она пошла его выбрасывать. А я смеялся, представляя вселенную огромным кабачком, подгнивающим с того края, где образуется жизнь, где смеюсь я и ворчит моя старенькая бабушка.
(с) Аль Квотион
Я, конечно, пропадаю невесть где, редко захожу на лиру, но у меня есть Веский Аргумент. Она пришла и я - в ней.
Пожелай мне спокойной ночи.
Нет, писать ничего не надо,
За узором красивых строчек
Мы не станем с тобою рядом.
И не нужно вот так, не видя,
Растворившись в окне монитора,
В наркотической злой эйфории,
В никуда, никому, до упора.
Или через плечо, случайно,
Напиваясь табачным дымом,
Полуласково, полупечально,
Но опять, неизбежно - мимо.
И не нужно, накинув куртку
И царапнув ключами двери,
Догоняя свою маршрутку,
Колесницу к одной потери.
Лучше тайно, интимно, молча,
Опьяняя счастливым взглядом,
Пожелай мне спокойной ночи
Засыпая со мною рядом.
(с) Аль Квотион
Привет, Серёжа, как дела? Это я...
В смысле, "Кто я"? Ты чо, не узнал? Это ж я!
Ну хорошо, это Таня, привет, как дела?
Что значит "Какая Таня?", не поняла.
Нет, я не Таня - красотка из бухгалтерии,
Нет, я не Таня из подтанцовки Валерии,
Нет, я не Таня из города Электросталь,
Нет, мы с тобой не курили в девятке шмаль...
Нет, я не Таня - будущая актриса,
Блин, я не Таня - путана из Догомыса,
Мне наплевать, что это один человек,
Нет, я не Таня, с которой мутит Олег.
Ну, Таня, которая женщина без изъяна,
Ну, я еще допила вино из кальяна,
Ну Таня, которая не спит с парнями при первом общении,
Которая лишь для тебя сделала исключение.
Помнишь, ты еще в баре ко мне подкатил?
Ну помнишь, ты еще пиво с текилой пил?
А после, из горла шампанское за меня,
Ну как не помнишь, ведь ты говорил мне что я
Незабываемая...
Ты еще при знакомстве представился суперменом,
Ну ты еще в танце разбил мне губу коленом,
Тебя стошнило еще в мою сумку от Гуччи,
И ты обещал, что купишь мне таких кучу.
Ты еще в туалете стремился к интимной связи,
Ну, ты еще мой iPhone утопил в унитазе,
Ну, я еще дотащила тебя до такси,
Ну, ты еще порулить у таксиста просил.
Ты в квартире моей написал на коврик в прихожей,
А я еще, дура, кота туда тыкала рожей,
А потом, ты уснул во время любовного акта,
А проснувшись сказал, что было не очень как-то...
Ну, Таня, у которой на попе тату,
Нет, туда, где у меня тату, я не пойду,
Сергей, напрягись, ты должен вспомнить меня,
Ведь искренне очень ты мне говорил, что я
Незабываемая...
Послушай, Сергей, зачем ты бросаешь трубки?
Я еще была в короткой, розовой юбке,
Что значит "Информации слишком мало"?
Я уже по минутам всё тебе рассказала.
Потом ты оделся, сказал "Созвон" и ушёл,
А еще, перед уходом ты посмотрел футбол,
Кажется, Барселона и Арсенал,
Ну да, это Таня, наконец-то узнал!
Вспомнил? Вот и отлично, слушай сюда,
Звоню я сказать, чтоб забыл ты меня навсегда,
Пожалуйста, не пиши мне и не звони,
Я в жизни еще не встречала большей свиньи.
Такие взаимоотношения мне не нужны,
И между мной и тобой все мосты сожжены,
А если когда-нибудь вспомнишь вдруг обо мне,
То знай, что сейчас я сижу одна в чайхане.
(с) С. Слепаков
  |
Как просто порой любить корабли. В тяжелые дни, когда небо валится из рук, когда судьба завязывается в тугие морские узлы, просоленные бедами, когда твой человек из опоры превращается в оппонента, когда нет больше сил открывать глаза и видеть все то же: стену дома за окном, не выброшенный мусор, недомытую посуду, надоевшую работу, неискренних друзей, неоплаченные счета на жизнь. Когда дела, быт, погода, мигрени, ссоры превращаются в единую бессмысленно серую вязь... Как просто в такие дни любить корабли. И закрывая глаза, видеть белоснежные паруса, тугие под порывами густого до головокружения ветра, и почти чувствовать под ногами тонкую ненадежную палубу, единственную преграду между тобой и неумолимо прекрасным океаном. И пронзительные крики чаек, и теплые брызги на лице... Как легко мне любить корабли.
(с) Аль Квотион
Человек рисует лица,
Птиц и небо из дождя,
Человеку вновь не спится
У открытого окна.
Человек читает книги,
Пишет глупые стихи,
Любит алую клубнику
И шуршание ольхи,
Любит женщину земную,
Жадно пишет на холстах
Злую, злую, колдовскую
Красоту в ее чертах.
Человек пьет горький кофе,
Курит нервно, невпопад,
Собирает в руки осень,
Ловит взглядом звездопад.
Человека просто ранить
Равнодушием в словах,
Пеленой ненужной брани
И усмешкой на губах.
Человек стоит у края,
А в груди его - рассвет.
Шаг от боли, шаг до рая.
Человека больше нет.
(с) Аль Квотион
Ты стоишь на сонной утренней улице и случайные снежинки блестят в твоих волосах, играя с легким ветром и мягкими бликами еще не погасших фонарей. А твои глаза... Знаешь, иногда мне кажется, что они светятся. Почти незаметно, неощутимо, и если заглянуть в них пристальней, то можно увидеть небо. Не это, серое, съеденное стенами домов, а настоящее, бескрайнее, то, о котором пишут поэты и ради которого поют птицы. Я подхожу к тебе...
- Я хочу тебя поцеловать. Я не умею целовать ангелов, но можно я поцелую тебя в нимб? В этот ореол нежности и любви, раскрашивающий твою кожу румянцем. Можно?
Ты смеешься. Я безумно люблю, когда ты смеешься. Вот так, роняя вокруг себя солнечных зайчиков счастья, заставляя невыносимо сиять это хмурое, в общем то, утро. В такие моменты мне чудится, что ты не стоишь на земле, а паришь над нею, в сантиметре от начинающего таять снега.
- Я хочу поцеловать тебя в крылья. Нет, правда, они есть на самом деле. Я сам видел, как они растут, пробиваясь сквозь обнаженные лопатки. Помнишь? Тогда, когда я впервые коснулся тебя, на твоей спине появились два ростка. Я смотрел, как они набирают силу, как осторожно пробуют на прочность воздух. Помнишь? Тогда тоже шел снег и мы танцевали под ним.
Ты обнимаешь меня. И я молчу, впервые я боюсь говорить. Боюсь спугнуть это хрупкое чудо, дрожащее между нами, еще неокрепшее, но уже такое бесконечно важное.
(с) Аль Квотион
Любовь моя, танцующая в свете
Зажегшихся под вечер фонарей,
Живи во мне, скучай на эполете
Осенне обнажившихся полей.
Звучи во мне встревоженной поэмой,
Стихами бейся в твердь моих забот,
Бросайся тонкой хищницей - триремой
На волны дней, пробившие твой борт.
Дыши во мне созревшими страстями,
Любовь моя с глазами сизых птиц,
Раскрашивай чужими адресами
Тела изящно девственных страниц.
Продлись на вдох, продлись еще на выдох,
Заплачь протяжным ветром за окном...
Любовь моя... Любовь, пора. Твой выход.
Но ты вернись. Когда-нибудь. Потом.
(с) Аль Квотион
Весна. Конец апреля. Я хожу по дому в свитере, но все равно мерзну. И хотя за окном вовсю лезут из почек первые листья, надежды на теплую погоду лично у меня все меньше с каждым днем. А еще есть смутное ощущение, что скоро я перестану верить в лето и начну готовится к очередной зиме. А с какой жадностью я ждал этой весны, еще не догадываясь, что вместо долгих прогулок в лучах ласкового солнышка я начну сидеть в кресле, молясь на теплые шерстяные носки и любимый старенький плед, а радость пробуждения природы будет побитым щенком скулить под моим хмурым взглядом в окно, где снуют с ног до головы замотанные в куртки прохожие. Кстати, не менее угрюмые, чем я сам. Но все не так уж плохо, в конце концов, вместо бессмысленной беготни я усердно работаю, мне хватает времени чтобы писать для вас, иными словами, кроме неудавшейся весны я легко нахожу другие радости. К примеру, горячий чай. И обязательно, в отсутствии яркого доброго солнца - с желтым жизнеутверждающим лимоном. И, как говорил Гришковец, настроение твое улучшилось.
(с) Аль Квотион
Имитация. Это слово вросло в нее, заставляя постоянно опускать глаза, стоило лишь остаться одной. Но только первое время, потом она махнула рукой. Имитация? Да. И Бог с ней.
Ее мужчина еще спал, развалившись поперек кровати и иногда похрапывая, а она сидела на кухне и смотрела, как заваривается кофе. Улыбаясь солнечному свету и чувствуя, как от нежности сжимается сердце, она размышляла. Раньше ей не очень везло в любви: то ли она что-то делала не так, то ли просто не попался тот единственный, предназначенный только для нее. Но, не смотря на это, очень хотелось жить, быть любимой и прижиматься к груди родного человека, чувствуя покой и опору. Единственный задержался, потерялся где-то в пути, возраст далек от 16, а жить хотелось именно сейчас. Она даже выходила замуж, но того счастья, которые обещали бесконечные глянцевые журналы, так и не обрела. И даже в те далекие 16 все было не так гладко, как об этом мечталось кудрявой девчонке, возвращающейся домой из школы и пока только мечтающей о том, что однажды ее полюбит мальчик.
Первый опыт был прозаичен и не оставил ничего, кроме разрозненных воспоминаний, разочарования и легкого презрения к себе. Вечеринка у друзей, пьяные молодые лица и батарея бутылок на столе. В этом хаосе старшеклассник, который давно ей нравился, пригласил на танец девочку, забившуюся в самый дальний угол и жадно следящую за ним из темноты. Конечно, она согласилась, он для нее был недосягаемой мечтой, предметом воздыханий и тайных слез в подушку. А потом.. все было скомкано, быстро, вместо предполагаемой романтики оказался презерватив, который он, путаясь в движениях от выпитого, никак не мог надеть, неуклюжие движения, тяжесть тела и громкое сопение в ухо, пахнущее перегаром спирта и сигаретами. Она так и не поняла толком, что вот оно, свершилось то, о чем думалось по ночам с испугом и желанием. Не было сильной боли, которой пугали более опытные подруги, но не было и того незабываемого удовольствия, о котором они же рассказывали, с придыханием закатывая глаза. Утешала только одна мысль, что теперь она хотя бы сможет гулять со своей мечтой за руку и гордо говорить, что у нее есть свой собственный молодой человек. И не просто первый попавшийся, а тот самый старшеклассник, на которого заглядывались многие девочки. Но утром, протрезвев, он, не особо мучаясь угрызениями совести, забыл о ее существовании. А она так и не решилась напоминать.
Долгое время после этого у нее не было никого. Потом появился юноша, который ухаживал за ней, дарил цветы и писал красивые письма. Она влюбилась легко, словно ждала этого уже очень долго, тяготясь своим одиночеством. Он казался ей почти идеальным, но секс снова не принес ничего, хотя новый ухажер был более старателен и уделял какое-то время на предварительные ласки. Но она никак не могла подавить стеснительности и не знала, что нужно делать, а он не стремился ни объяснить, ни намекнуть, взяв инициативу на себя. Они встречались несколько месяцев, ей казалось, что это почти вечность и предел всех мечтаний, ведь она была не одна, была любима, нужна и вполне счастлива, даже не смотря на то, что секс почти совсем перестал приносить ей удовольствие и стал чем-то вроде уступки ради любви. А потом их отношения начали гаснуть, в них появилось отчуждение и равнодушие. Она не выдержала тогда, когда случайно увидела его с другой девушкой. В истерике, со слезами, понимая, что теряет то, чем жила, она пришла к нему. А он предложил расстаться по причине того, что он не хочет прожить жизнь с фригидной женщиной.
Как больно ей было тогда, как больно и тяжело. Но самое страшное было в том, что они понимала его правоту. Она - урод, не способный ни получить удовольствие, ни доставить его мужчине. Прочитав уйму литературы по этому вопросу, она в итоге сжилась с мыслью о своей фригидности. Обращаться к сексопатологу постеснялась, решив обойтись собственными силами. Но желание любить не прошло, отнюдь, оно становилось все сильнее, как, впрочем, и ощущение собственного одиночества.
Когда в ее жизни снова появился мужчина, она решила быть умнее. Насмотревшись тематических фильмов, она билась в его руках, стонала и дергалась всем телом. Сначала приходилось прятать лицо, оно слишком краснело, ей казалось, что все это очень наигранно и он понимает это, и выглядит она донельзя смешно. Но он не заметил фальши и подмены ни в первую ночь, ни в следующую, ни во все остальные. Впрочем, долгих отношений с этим мужчиной тоже не получилось, оказалось, что он врал ей, будучи женатым, и со страшным скандалом они расстались.
После этого у нее было еще несколько любовников, с каждым из которых она была готова основать семью и прожить тихую, спокойную жизнь. Что касается имитации, то она стала опытной, она точно знала, когда нужно вскрикнуть, а когда покорно расслабится, повинуясь чужим рукам. Свою тайну о фригидности она так и не смогла открыть никому из них, слишком страшными ей
Она всегда была актрисой. По крайней мере, именно так я думал раньше. Иногда ее лицо казалось мне самым родным и близким, я любовался его внутренним свечением, в котором мешались доброта и нежность, и любил ее больше всего на свете. А потом резко, без каких-либо значительных перемен, оно вдруг становилась холодным, далеким, и рядом со мной оказывался чужой, незнакомый человек, словно никогда не было всех этих дней, проведенных вместе, за которые я успел пристально изучить каждую ее черту. А порой в ней появлялось что-то, что заставляло меня ожесточенно ненавидеть этот смех, начинавший звучать издевкой, эти руки, становящиеся старыми и некрасивыми. И тогда кольцо, которое я подарил ей, больше не казалось символом нашего союза, наоборот, оно лишь сильнее подчеркивало эту потаенную уродливость.
Однажды мы полетели в Берлин. Тогда она то ли посмотрела какой-то фильм, то ли прочла книгу, но в целом это был каприз, ей просто захотелось увидеть небо Берлина. Пока мы летели в самолете, как дети пихаясь локтями и глазея в окошко иллюминатора на облака, похожие на сказочных зверей, она была той самой девочкой, полной внутреннего света, которую мне хотелось беспрерывно целовать и прятать в руках от неумолимого мира, крадущегося тяжелым временем в хрупкие человеческие жизни. Но когда мы долетели... Небо Берлина оказалось затянутым пеленой низких туч и падало на нас холодной неприятной моросью, заползая ознобом мурашек за пазуху. Оно было точно таким же, каким было дома, где остались неоконченные дела, брошенные ради этого нелепого путешествия: серым, ватным и безрадостным. А она радовалась, она подставляла лицо этой нелепой пародии на дождь и улыбалась. Но было в этом столько фальши, столько наигранности, что во мне волной начало подниматься раздражение к этому городу, к этому небу, к ней - такой лживой маске на фоне пасмурного Берлина.
А иногда бывало и наоборот. Один раз мы с ней сильно поссорились, я уже не помню в чем была причина, обычно я очень быстро забываю поводы обид, видимо, чтобы не забыть саму обиду, лелея и вынашивая ее до скандала, беременея ожесточением, злобой и собственными неудовлетворенными амбициями, как женщина беременеет плодом. Мы кричали друг на друга, она хватала какую-то посуду и пыталась ее бить, но под руку ей постоянно попадалась только небьющаяся. И снова в ней что-то неуловимо изменилось, и я неожиданно увидел, как идут ей растрепанные волосы, как красив огонь негодования во взгляде, и как смешны эти кастрюльки, пластмассовые чашечки и ложки, разбросанные по полу. Я засмеялся. Она посмотрела на меня удивленно, растерянно, а потом ее плечи опустились, она оглядела беспорядок, устроенный нами, и тоже улыбнулась. В этой улыбке было все: и ребенок, всегда живший в ее душе, и та легкость, с которой она впитывала жизнь, и наша любовь, прожившая столько лет.
Сейчас ее уже нет рядом со мной. Не буду врать, чтобы добавить этим словам флер трагичности, она не умерла, мы просто расстались, даже почти друзьями. И я начал смотреть на все, что было с нами, со стороны. Людям в целом свойственно взвешивать и обдумывать события уже постфактум, все мы сильны задним умом, но катастрофически наивны в настоящем времени, пока мы еще участники, а не отстраненные зрители. И сейчас я понимаю то, чего не понимал тогда. Она была актрисой? Она так часто менялась? Нет, нет, нет, менялась не она, менялся я. И тогда, в Берлине, это именно мне поперек горла встало серое небо, а она просто смотрела наверх и ловила губами подаренную ей судьбой мечту, и тогда, во время ссоры, именно я увидел весь абсурдный гротеск скандала, что заставило меня изменить свое отношение... к ней. И именно то, что происходило во мне - определяло какой она будет сегодня, какой я, в слепоте своей, в своем эгоизме, увижу ее.
Теперь я осторожнее отношусь к людям, я чаще заглядываю в себя и уже не так легко поддаюсь сиюминутным сменам настроения, с такой страшной легкостью меняющим любовь на ненависть, одобрение на раздражение, близость на равнодушие. Но на совести тяжело ворочаются камни раскаяния, ведь когда мы расставались, я обвинил ее во всем, а она, глупая, наивная девчонка, поверила мне. И каждый день, выходя из дома, я ищу в толпе ее лицо, чтобы объяснить, что не она, но я - тот лживый паяц, сломавший своим непостоянством все, что пытались мы создать вместе. Я ищу, уже зная, что так никогда не смогу найти этого лица, лица моей прошлой любви, лица моей невольной актрисы. Потому что в тысячах глаз, губ, лбов, щек, черт - я снова и снова, с долей роковой иронии бытия, буду видеть только себя.
(с) Аль Квотион
Ее красивое лицо
Всегда притягивало взгляд:
Находка для мадам Тюссо,
Почти что воск, почти что яд.
И ничего, что очерк губ,
Немного зол, слегка жесток,
Как мертвый ворон на снегу,
Как волчьих ягод алый сок.
И ничего, что позади
Разбитых жизней темный шлейф,
Зато на щечках цвет зари,
Зато в ресницах нежность фей.
Какой немыслимый азарт,
Когда в руке твоей душа
Хрипит и стонет сквозь глаза,
Зато прическа хороша.
Ее красивое лицо -
Трагичной повести сюжет.
Ее красивое лицо...
Но под лицом ее - скелет.
(с) Аль Квотион