Начинается пожар. Ты стоишь на подоконнике, раскинув руки, а с земли, разрезая воздух, поднимаются птицы. Душа путается в их остром оперении и каждое крыло с болью и восторгом вырывает ее из твоей груди. А ты стоишь на краю неба и яростно смеешься, задыхаясь от невозможного счастья. Начинается пожар. Она раздевается медленно, она смотрит в твои глаза, танцуя в лунном свете. По коже струится жаркая эротика, браслет на ее запястье мелодично звучит в такт вздрагивающему телу. Она чувственно выгибает спину и раскрашивает стоном плавящийся воздух. Начинается пожар. Твоя жизнь натягивается тетивой, ты глотаешь легкими бешеную скорость бытия, ты еще стираешь с лица что-то мокрое и соленое, но под твоим взглядом уже прогибается горизонт. И каждый новый шаг вминает в землю прежние ошибки, превращая то, что раньше пульсировало болью, в строго очерченный отпечаток на глине прошлого. Начинается пожар. Он тлеет алыми угольками в черноте зрачков, он красной густой жидкостью горит в венах, он заставляет сердце сбиваться с ритма, он пахнет сексом и озоном. И когда будни загоняют в угол, когда страдания становятся скучны, когда любовь теряет прежний азарт, в каждом из нас вдруг находится та маленькая искра, которая зажигает вокруг весь мир. И начинается пожар.

(с) Аль Квотион

Памяти Н. Б. Грубина


- Бабуль, расскажи мне про дедушку.

Старая женщина, сидящая в кресле, медленно улыбнулась и, помешивая маленькой серебряной ложечкой чай, вздохнула и посмотрела в окно. За стеклом плясало лето, обрушиваясь водопадом жарких лучей на большой муравейник города. На соседней улице стояла темная машина, из окон которой гремела какая-то попсовая мелодия. Бабушка махнула в ее сторону высохшей, сморщенной рукой и заговорила:

- Слышишь музыку? У некоторых людей есть привычка верить: любимая ими музыка настолько гениальна, что ее обязаны услышать все прохожие и сразу же понять, какой хороший вкус, какая красивая жизнь или как моден человек в эпицентре щедро раздариваемых аккордов. Другие затыкают уши пробками наушников, преображая мир вокруг себя в кадры фильма и теряя в ритме басов тихую реальность. Музыка, музыка... Как много ее в нашей жизни и как важна она, даже тогда, когда мы привыкаем к ней настолько, что перестаем замечать. Твой дедушка не то, чтобы любил и ценил музыку, он ею жил.

Он был хорошим юношей, из рода тех застенчивых трогательных чудаков, которые порой идут по тротуару, чуть сторонясь спешащих прохожих, но в глазах их такой глубокий свет, что если присмотреться, то можно увидеть огромный прекрасный мир, смущенно и тайно расцветающий в тонких чертах лица. Романтичный, ранимый, отчаянно добрый, он мог показаться слабым и нерешительным, но когда он садился за фортепиано, он преображался. За инструментом, закрыв глаза, сидел одухотворенный, бескрайний, гениальный творец.

Он не учился в музыкальной школе, музыка была для него не образованием, а одержимостью. Когда он пришел сдавать экзамены в консерваторию, приемная комиссия смеялась - молодой человек не знал нот. Но он все же сел за фортепиано, закрыл глаза и... мир исчез. Два часа он на слух играл Баха, Бетховена, Шопена, Вивальди, Моцарта. Люди из комиссии, находящиеся здесь, чтобы оценить способности молодого музыканта, скептически взвесить его талант, люди, усмехавшиеся мгновение назад, замерли, застыли, глядя и не веря собственным глазам. Вердикт был прост: ноты он выучит, а такой слух бывает раз в сто лет.

Талантливый юноша, одаренный умением слышать, что в простонародье называется "поцелованный Богом", вырос в интеллигентного мужчину, дирижера, профессора двух консерваторий. Но все это было шелухой. Он быстро научился говорить на языке нот и оказалось, что ему было что сказать миру. Он возвращался домой, садился за фортепиано и творил. Музыка звучала в нем, она струилась насквозь, оседая черными знаками мелодий на нотных листах. В ней было все: расплескавшаяся жизнь, первая неуверенная любовь, острые потери и долгая боль, стук колес и шепот человеческих голосов, взлет лесов и падение дождей.

Но нотные листы, исписанные торопливым почерком, неозвученными симфониями оседали в шкафу. Однажды он отнес свое творение на госрадио, но там ему отказали. Нет, не потому что музыка была плохой, она была великолепной и это нельзя было не признать, но на радио ему сказали: "вы опоздали или родились слишком рано, но ваша музыка чересчур классическая, сейчас в моде Шостакович и Прокофьев". Симфонии вернулись в шкаф, наставить на чем-то композитор не смог, он был автором, творцом, а не продавцом творчества ненасытной и переменчивой толпе.

А потом началась война. Страшное время, меняющее лицо мира на беззубый оскал страха и отчаянья. По земле шла смерть, собирая щедрый урожай человеческой ненависти и алчности. На войне своя музыка, война - это время походных песен, способных поднять дух бойцов, помочь смириться с гибелью друга на твоих руках, с потерей близких и давящим страхом того, какой миной, пулей, бомбой придет к тебе и тем, кого ты любишь, будущее.

К началу войны его симфоний стало больше, они ждали своего все никак не приходящего времени на полках уже двух шкафов, молчаливые, забытые, прекрасные. Явившиеся композитору откровением, они несли в себе весь его огромный мир, саму душу времени, в котором вырос этот человек, этот добрый чудак, поцелованный Богом. А потом... Бомбежка, одна из первых авиабомб. Горело все. Горели дома, люди... и чернея, страшно обугливаясь, горели нотные листы, исписанные от руки, сгорала сама музыка, дарованная этому миру, который оказался не готов к ней. Музыка сгорала навсегда. И вместе с ней умирала душа человека.

Старая женщина замолчала, глядя в окно, а в ее глазах, сквозь боль, сквозь чад всех пережитых ужасов и потерь, сквозь дым пожарищ, разбуженных воспоминаниями, сквозь горькую пелену потерь, невыпалканными слезами звучала волшебная невероятная симфония, и тонкие пальцы музыканта бережно касались клавиш фортепиано, нежно, ласково, как тени любимой женщины, в которой угадывались черты молодой еще бабушки.


А спустя несколько лет, когда моей бабушки, этой уставшей, мудрой

Ты падаешь в просвет
На выжатую землю,
Стираешь с городов
Помет рекламных строк.
В тебе звучит проспект:
Семь тактов за неделю.
Ты знаешь, что готов,
Но помнишь, что не смог.
Не жизнь, не Бог: часы
Толкают подло в спину,
Спеши узнать себя,
Успей оставить след.
Со взлетной полосы,
Мертвы наполовину,
Взлетают тени дня
И бьются в парапет.
Но это не беда,
Не боль, а только скука.
Ты падаешь в просвет,
В стихию, в бездну, в бред.
И только провода,
И только чьи-то руки.
Ты падаешь в просвет,
Ты падаешь в просвет...

Аль Квотион

Не важно, что было прежде, что именно привело его в эту комнату, но находился он в ней уже долго. Так долго, что почти забыл, что может существовать что-то еще. Его комната. Два на четыре шага. Он знал это точно, он вымерял эти шаги огромное число раз. Сначала он считал: два - четыре, два - четыре, а потом это расстояние вросло в него, стало третьей рукой, продолжением головы, и счет утратил необходимость.

 Принято думать, что для событий нужны действующие лица и смена декораций. Но на самом деле самое важное всегда происходит внутри нас. Те решающие акты бытия, которые кардинально меняют судьбу, извращают мировоззрение или выводят к просветлению, происходят глубоко в человеке, а окружающий мир лишь оттеняет их, слегка акцентируя углы и ударения. У него была комната. Комната - это событие? Да. И именно в ней он постиг несколько вечностей метаморфоз души.

Она не писала стихи,
Не верила книгам и песням:
Лирической всей чепухи
Не нужно для смерти и секса.
Она не любила котов
И, впрочем, людей не любила:
Смотрела в провалы их ртов
И видела только могилу.
Она не любила Москву,
Она не любила природу:
Бросала окурок в траву
И шла не спеша на работу.
Садилась на маленький стул
И чиркала, чиркала спичкой,
Свет падал на выемки скул
Легко и почти эротично.
И так очень много ночей:
Огонь, ее стул, папиросы.
Она не любила людей,
Она зажигала им звезды.

(с) Аль Квотион

Мы познакомились на одном курорте. Я отдыхал там со своей семьей, а он приехал работать. Он сидел на пляже и что-то записывал в блокнот, который неизменно носил с собой, а я подошел попросить у него прикурить. Выслушав мои просьбы на ломанном английском, он усмехнулся и протянул зажигалку, заодно объяснив, что мы соотечественники, а вот мои объяснения он в любом случае не понял бы, даже будучи настоящим англичанином.

По какой-то инстинктивной необходимости держаться своих на чуждой вражеской территории, мы стали чаще проводить время вместе. За бокалом вина и неторопливой беседой я отдыхал от жены и детей, да и он особо не возражал моему обществу. Именно тогда он сказал, что он писатель. Я находил в нем кладезь удивительных историй, которые он умело рассказывал, ловко сдабривая глубиной выводимых идей и изящной иронией. Когда мой отпуск закончился, мы простились уже друзьями, обменявшись телефонами и договорившись обязательно встретится еще раз.

У меня живут четыре кошки. Почему-то распространено мнение, что с кошками живут одинокие женщины, но это миф. Разве можно быть одинокой с кошкой? Это удивительное животное, в отличии от собак, верных, преданных, покорных человеку и живущих ради него, кошка приручает тебя, оставаясь собой. И уже не она, но ты начинаешь жить ради нее. Так же, как ты могла бы жить ради мужчины, ради ребенка. Нет, с кошкой определенно нельзя быть одинокой.

Замуж я вышла рано, не столько по любви, сколько по необходимости, в которой убедили меня окружающие. Наверное, они были правы, женщина без мужчины в доме уже неполноценна. А вдвоем проще, какая никакая, но стабильность, а еще не нужно задумываться о том, что если на работе не дадут зарплату, то завтра будет нечего есть. Муж был мягким, отстраненным мужчиной, что позволило мне жить своей жизнью. Мы не делили с ним постель, у нас не было общих интересов, меня не интересовало есть ли у него женщина кроме меня, но и он закрывал глаза на мой легкий флирт с другими. Была ли я одинока тогда? Конечно, нет, я жила с добрым и хорошим человеком, меня окружали друзья.

Мы прожили с ним много спокойных лет, но в один из дней я влюбилась. Я и до этого часто переписывалась с интересными мужчинами, они мне нравились, но теперь я не могла думать ни о ком другом. Он был почти идеальным, какой-то сказкой, невозможной в той жизни, которую я знала. Но тот, о ком мечтала я каждую ночь, смотрел на меня с жалостью и разговаривал как с другом, не видя перед собой женщины. Сколько страданий мне принесло это ласковое вежливое участие, никак не становящееся чем-то большим. Была ли я одинока? Бросьте, я любила удивительного человека.

Потом я снова влюбилась, уже в другого, но не менее интересного мужчину. Мы были с ним очень близки и я рассказала ему обо всем, о своих неразделенных метаниях, о своей маленькой трагедии. И сказала, что и его я люблю. Но он как-то невесело усмехнулся и заявил, что нельзя любить сразу многих, что это не любовь, а побег от себя, своего одиночества. И что нужны мне не они, которых я и не знаю толком, а хоть кто-нибудь. Какой вздор, какая нелепая чепуха! Сердце ведь не обманешь, оно мудрее головы. Нет, я, конечно, хотела, чтобы меня кто-то обнимал, прижимал, любил, но ведь далеко не каждый. Спустя какое-то время я снова влюбилась.

С мужем мы расстались, все же у него была другая женщина и он выбрал ее. Что же, его можно понять, нас связывала только дружба, а обрести счастье хочет любой человек. Но даже тогда я не стала одинокой, у меня были мои мужчины, каждого из которых я любила по своему. Муж съехал, а на меня тяжело навалилась бытовуха, нужно было оплачивать счета, нужно было что-то есть, чем-то жить. Отношения с моими мужчинами поддерживали меня на плаву и одновременно мучили своей недоговоренностью, дистанцией и все же надеждой. Я начала спрашивать их любят ли они меня, все настойчивее призывая к ответу, но кто-то грустно вздыхал, кто-то отшучивался, а подруги смеялись: да ты, красавица, хочешь втюхать им подержанный товар. И я купила кошку. Нет, все они ошибались, я не была одинока, я была влюбленна.

Сейчас я уже постарела, мне нет смысла гнаться за мечтой, живу скромно, денег почти всегда не хватает даже на необходимое, но я справляюсь. Иногда мне начинает казаться, что, может, они были правы, что может я действительно просто бежала от своего одиночества, почти выставляя себя на продажу в поисках ласковых надежных рук, но я гоню прочь такие мысли. Все не так, все совсем не так, просто мне не очень повезло, таким раскладом сложились обстоятельства, я любила не тех, и они любили не меня. Но у меня есть четыре кошки и я совсем не одинока. Ведь не одинока? Правда же? Правда?

(с) Аль Квотион

Время бежит вперед,
Память уходит вспять,
После паденья - взлет,
И не узнать себя.
Акт бытия в глазах,
С вычетом ломких чувств,
Делает краткий взмах
В сердце вселяя грусть.
Значит, пока что жив,
Значит, еще смогу
Спеть не один мотив,
В ноты вогнав судьбу.
Значит, не солнце - смех
Греет сердца людей,
Значит, любовь - для всех,
Значит, тоска - не с ней.
Значит, идти вперед,
Ямы, холмы - не в счет.
Значит, там кто-то ждет,
Значит, и я еще,
Преодолев посты
Бед и потерь кольцо,
Снова скажу: "лишь ты",
Глядя в твое лицо.

(с) Аль Квотион

Мужчины племени ушли на охоту. На стоянке первобытного общества остались только женщины, чутко прислушивающиеся к окрестным лесам, чтобы при появлении первых признаков опасности успеть спрятаться, периодически раздраженно порыкивающие на своих сотоварок и чумазую малышню, играющую тут же, весело орущую, ковыряющуюся в окрестной грязи ветками и камушками, и радостно прыгающую друг на друга. От одной из женщин оторвался худощавый лохматый мальчишка, которого до этого она настойчиво прижимала к себе, и уверенно направился в сторону фыркающей возни.

***

Худощавый лохматый мальчишка направился к фыркающей возне, по дороге подхватив замеченную еще издалека ветку, валявшуюся в траве.

- А я буду героем!

- Почему сразу ты?

- У меня есть меч! - мальчишка гордо показал друзьям свой сучковатый трофей, местами еще покрытый подсохшими листьями. - и потом мама говорит, что когда я родился, ей был знак от самого Зевса.

Его друзья недовольно поворчали, каждый из них хотел быть героем, но против таких веских аргументов возражений не нашлось. А потом со смехом и улюлюканьем они всей оравой понеслись к знакомой речке.

***

Они всей оравой неслись к знакомой речке, обегая телеги, проскакивая почти под копытами коней, временами останавливаясь и завистливо пялясь на красивые знамена в руках взрослых мужчин, уходивших в крестовый поход. Зрелище было чарующее, на него можно было глазеть хоть весь день, но вдоль реки росли вкусные ягоды, которые мог слопать более шустрый и менее любопытный друг. Мальчишка с палкой засмотрелся на процессию и отстал, а теперь отчаянно пытался догнать остальную ребятню, уже видя, как они бесстыдно лопают его ягоды.

***

Мальчишка с палкой отчаянно пытался догнать ребятню, уже проскочившую шоссе, по которому изредка проезжали большие шумные фуры. Запыхавшийся, он продрался сквозь колючие кусты и выскочил к реке. Он спешил зря, еще не дозревших, но уже таких заманчиво вкусных ягод хватило на всех, как и больших разноцветных стрекоз, зависающих маленькими вертолетиками над самой водой. Он бросил палку, стащил с себя футболку, сделал из нее какое-то подобие сачка и полез ловить самую большую, ярко зеленую стрекозу. Но, не рассчитав силы, под громкий хохот детворы плюхнулся в прохладную воду реки.

***

Под громкий хохот детворы он плюхнулся в прохладную воду реки, быстро вылез, судорожно цепляясь за берег и, обиженно сопя, понуро поплелся домой. Уровень загрязнения в реке превосходил норму и мама будет его ругать, если он до вечера проходит мокрый. По дороге назад он увидел свою брошенную палку, подхватил ее, повертел в руках и взял с собой. Завтра утром он будет героем, у него будет свой меч. Да и книжек по античной истории он прочел больше других, а против таких веских аргументов никто не станет возражать.

А потом, в недалеком будущем, когда он вырастет, то посмотрит на своего сына, обегающего все дары цивилизации с обычной палкой наперевес, чтобы добраться до заветной речки, и поймет простую вещь. Времена меняются. Но как бы они не менялись, что бы не происходило вокруг, дети всегда остаются детьми.

(с) Аль Квотион

Друзья называли ее светлячком. И действительно, когда она входила в дом, в нем словно бы становилось светлее. Неиссякаемый источник шуток, смеха, хорошего настроения, заразительной энергии и легкости, она быстро становилась своей в любой компании. Светлячок, невысокая девочка с улыбкой до ушей и сияющими глазами.

Не все было так гладко, как хотелось бы. Подруги завидовали тому, как просто она начинает нравится мужчинам, у которых при взгляде на нее появлялись морщинки улыбок возле глаз. Считая ее беспечно счастливой, они находили в ней бессменную жилетку для собственных слез и обид, а она слушала, стараясь хоть чем-то утешить каждую. Ведь она знала, что у каждого из нас своя боль, так для чего же нужны друзья, если в трудную минуту не могут стать опорой и поддержкой? Разве не для того, чтобы делать жизнь радостнее? Это же знание не позволяло ей превращаться в нытика и плаксу, усложняя жизнь этим людям, замученным своими собственными проблемами, с которыми они приходили к ней.

С личной жизнью тоже было не все ладно, мужчины с удовольствием называли ее другом, им нравилось такое общество, но любые отношения так и оставались необязывающе дружескими, не перерастая во что-то более серьезное. Подруги завидовали зря, да, на нее смотрели, к ней тянулись, но видели в ней не женщину, а того самого светлячка, которым можно любоваться, но нельзя любить всерьез. Ведь серьезность подразумевает откровенность души, которая обязательно должна хоть в чем-то страдать. Да и потом мужчины любят чувствовать себя героями, спасителями, миссионерами добра и справедливости, это привычная черта нелепого самоутверждения, а рядом с ней они чувствовали себя просто собой.

Но она не унывала, продолжая находить в окружающем мирке и в себе самой повод для шуток и радуя этим тех, кто так или иначе встречался на пути. Ей принадлежала всего лишь жизнь, со своими взлетами и падениями, порой счастливая, порой печальная, такая же, как и много других жизней. Просто она любила смотреть иначе: ей принадлежала целая огромная жизнь и уже это само по себе было поводом никогда не сдаваться и в восторге трепетать на ветру хрупким тельцем светлячка.

Все оборвалось быстро, грязно и не красиво. Темный переулок, по которому она возвращалась домой от так бескорыстно любимых ею друзей, глухой удар в висок, шершавая поверхность под руками... то ли стены, то ли уже асфальта. И навсегда застывший в глазах вопрос "за что?".

Светлячок... Бедная, маленькая, наивная девочка, ты просто не успела узнать одно, то, что порождает глубокую, безумную, страшную ненависть: когда в небе сверкают светлячки, собственная безысходная ночь человека кажется ему еще чернее.

(с) Аль Квотион

Отец умирал долго. Сначала это было не так заметно, врачи давали надежду, он смеялся, шутил и все так же читал любимую книгу в больничной палате. Но что-то в нем уже неуловимо изменилось. Он мог сказать какую-нибудь сущую глупость, сделать неожиданное движение и через секунду забыть об этом. Но мне хотелось верить врачам, что я и делал, закрывая глаза на возникающие странности в поведении. Только потом, вспоминая все снова, я понял, что замечал эти перемены, но убеждал себя в том, что все в порядке вещей.

Диагноза как такового не было. Просто пожилой человек, жалующийся на отсутствие аппетита и плохое самочувствие. Возможно, врачи понимали, что его уже не спасти, а, может быть, упустили что-то важное, ставшее моей личной трагедией. Я навещал его редко, постоянно мешали какие-то нерешенные вопросы то на работе, то в семье, то где-то еще. Хотя стоит ли об этом говорить? Неуместное, позднее раскаяние.

Когда мы сталкиваемся со смертью, будь она мучительно долгой или резкой, на разрыв, мы всегда обращаем свою память вспять, на прежние ошибки. Словно какая-то вина давит на нас изнутри, заставляя каяться в каждой ссоре, любом неосторожном слове или налете равнодушия. С долей самобичевания мы проигрываем в себе все эти сцены вновь и вновь, хотя бы так, в мыслях пытаясь исправить все сделанное нами.

Первый опыт доброты со мной случился в тот день, когда меня впервые привели в детский сад. Скажу честно, я был в восторге от возможности играть с другими детьми, гулять с воспитателями, уже тогда я любил жизнь  и каждое событие вызывало дикую радость, а альтернатива остаться без родителей меня не пугала. Мать отпустила мою руку, она еще стояла рядом и разговаривала с нянькой, но я уже забыл о ней. Передо мной был огромный неизведанный мир, целая площадка со смеющимися и играющими друг с другом сверстниками, покрытая старыми раскрашенными покрышками и ржавыми каркасами неведомых сооружений, предназначенными для досуга всех карапузов. Дети с визгом кучковались в стаи, а недалеко от них, но очень обособленно, сидела на скамейке маленькая девочка, уставившись себе под ноги. Я был ребенком, но я увидел в этом какую-то несправедливость, раннее одиночество, через суждение по себе: все играют и никто не обращает на нее внимания, наверное, ей плохо. Именно тогда я решил творить добро, я решил, что раз никто не смотрит в ее сторону, то играть с ней буду я. Воодушевившись своей идеей, я гордо пошел к ней, волоча по снегу съехавшую варежку на резинке. Я подошел и, растягивая улыбку до ушей, отрапортовал:

- Привет, я Саша, давай с тобой дружить!

- Вытирайте ноги.- раздраженно буркнул он, меланхолично растирая мокрой тряпкой грязь по белому паркету стоматологический клиники.

Настроение было плохое, с утра заморосил дождь, посетители тащили с улицы всю эту слякоть, которую он безуспешно и не особо стараясь гонял из угла в угол. К тому же от долгого стояния со шваброй его мучила одышка, давали знать о себе избыточный вес и слабое здоровье. Он с глубокой тоской кинул взгляд в серую пелену за окном. Еще только начало дня, а усталость уже давит на плечи, туманит голову. И завтра все будет точно так же, потому что усталость эта не проходит уже много лет.

- Вытирайте ноги! -раздражение окрасилось нотками скрытой злости.

В сорок с лишним лет работать уборщиком в посредственной больнице, за нищенскую зарплату, существующую больше для вида, какой стыд, какой позор для мужчины. Не добиться в жизни ничего, остаться нулем, ничем, тенью, игнорируемой всеми людьми, постоянно заходящими и выходящими в белую дверь, фантомом без имени, без прошлого и, что самое страшное, без какого-либо будущего.

- Ноги! Ноги вытирайте!

Я - паразит. Нет, это не самобичевание, не посыпание головы пеплом и не моральная критика прежних грехов, это - констатация факта, моя работа, мой образ жизни. Я даже говорю это с долей гордости, правда, далеко не всем, лишь тем, кто способен меня понять. Фактически, таким же паразитам, как я сам.

Люди во все времена делились на два лагеря: наивных идиотов и паразитов. Первые - это слепые мечтатели, которые избежали жизненного опыта, землепашцы, высокоморальные трудяги, короче, вечные рабы второго лагеря - нашего. Тех, кто паразитирует на других, на их накоплениях, на их мечтах и идеях, на их чувствах, на их жизни.

Если внимательно присмотреться, то возле каждого такого олуха небесного найдешь свою стаю паразитов, по которым с легкостью можно определить интересы и увлечения самого человека. Возле болвана, верящего каждому слову золотого тельца, живут паразиты финансовых пирамид, дельцы, точно знающие, на каких струнах жадности, глупости, амбициозности сыграть, чтобы дурак отдал все сам.

Рядом с чудаками, жаждущими обрести себя, Бога, веру, знание и прочие мудрости высокодуховного порядка образуется другой вид паразитов, это обитатели сект, мудрецы, духовные учителя и прочая братия, жаждущая либо ненавязчиво заработать, либо приобрести единомышленника, а заодно утолить в себе желание разделить свою единственную истину.

Так и живем, мы паразитируем и зависим от вас, но и вы не можете обойтись без нас. Симбиоз. Мы даем вам то, что вы хотите: кому лесть и похвалы, кому знания и теории, кому надежду на чудеса, будь то скорое богатство, исцеление, просветление или творческое признание. И все по-своему счастливы, каждый своим.

Я - паразит со стажем, я этим живу. Сначала я иду на работу, где жаждет быть обманутым очередной дурак, все еще верящий в чудеса. Вечером я возвращаюсь домой, где меня встречает жена, которая так же готова отдавать мне любовь, заботу, внимание, короче, все, что есть у нее. И я всегда знаю, когда нужно надавить на жалость, когда добавить сексуальности и пустых комплиментов, а когда гордо отвернуться, заставляя ее быть такой, какой я хочу ее видеть.

Вот только сплю я плохо, бессонница навещает меня все чаще. Нет, дело не в угрызениях совести, я не считаю, что моя жизнь, мой выбор в чем-то предосудительны. Но все чаще тревожит меня одна мысль: если я с такой легкостью использую других людей, которые даже не замечают этого, то как знать, может кто-то, когда я даже не догадываюсь об этом, использует меня?

(с) Аль Квотион

По утрам он прозрачен, трепетен,
Не надышится светом никак,
Все смеется, все шутит ветрено,
Все сжимает мне сердце в кулак.
Ведь совсем не умеет по-взрослому,
Тонкой птицей чирикает сны,
Как ему, осененному грезами,
Видеть мир от войны до войны?
Как пустить его грудью на лезвие
Бесконечных осенних дождей,
Как сказать, что бывает невесело,
Что бывают прицелы ночей,
Что бывает и в спину, по-подлому,
Что сгорает от спешки душа,
Что звучат болевыми аккордами
Тени мертвых с оскалом ножа,
Что за все в этом мире заплачено?
Он с любовью глядит на меня,
Только, Господи, как же прозрачен он,
На суровой ткани белья.

(с) Аль Квотион

Печаль сидела за столом,
Поила горьким чаем лето,
Точила душу мне пером,
Писала письма без ответа.
Печаль сидела за столом,
Кивала в такт паденью неба,
И все, что не понять умом,
Душила тонкой сигаретой.
Печаль сидела за столом,
Печаль текла из темных окон,
Печаль ломилась напролом,
Печаль сворачивалась в кокон.
Печаль моя жила во мне,
И создавая облик мира,
Укором дрожи по спине
С самим собой меня мирила.
Печаль моя... Мой крест, мой дом,
Печаль, изведанная мною,
Печаль сидела за столом
И становилась новой болью.

(с) Аль Квотион

- Из новенького я сейчас пишу только на книгу.

- Убейте кого-нибудь на семнадцатой странице. Ну, чтобы еще интереснее было.

- Всех убьет барон.

- Нет! Ну какой барон! Всегда всех садовник убивает! Соглашусь еще на горничную! Но барон! Это же сразу все делает ясным и понятным.

- Не, именно барон. Он будет рыжим и страшно вредным. И всех убьет.

- Я разгадаю все уже к восемнадцатой странице. Тогда отравите его жену, а его самого положите в больницу, ну чтоб обеспечить ему стопроцентное алиби!

- Нет, он будет холост и я его посажу в чулан с топором. Чтобы никто не догадался.

- Ну, хотя бы внебрачного сына! У которого будет мотив! А убивать кого будем?

- А убивать будем тараканов. Это будет бедный барон из коммуналки.

- Нет! Так ни одной книги не продадим! Говорю же, садовник нужен.

- Продадим, продадим. Это мы следующей книги не продадим, после того как про барона почитают...

- Ну нет! В следующий раз по моему плану действовать будем! Садовник, внебрачный сын горничной, барон под капельницей, наследство водителю и смерть соловья! Зуб даю, бестселлер будет!

- Нет, ты вдумайся: обнищавший барон, коммуналка, тараканы, безумие в чулане с топором от такой жизни, это же актуально, это злободневность, а горничные и садовники людям чужды, они и знать то не знают что эти люди должны делать, для них и само слово сад - это дача, лопата и картошка.

- Правильно! А интересно что? Неведомое! Эти тараканы с чуланами им поперек горла! Хочется о красивой жизни почитать. К тому же в наше время это уже снова не чуждо....

- Не чуждо... Куда же без персонала то. Тем лучше, совместим. Для одних будет злободневность, для других - страшная сказка.

- И пропажа соловья нужна! И надо про сад написать.

- В саду барон будет зарывать трупики убитых тараканов. В чужом саду, он сам живет в коммуналке. И при этом жевать яблоко.

- Обязательно сорванное в колхозном саду!

- Стыринное у соседа, барон разорился давно и стал проще в выражениях.

- Жрет чужое яблоко и матерится, что кислое? Что значит проще в выражениях? Ну, без сильвупле, это понятно... А где сосед взял яблоко? Явно ведь не на подоконнике своей комнаты в коммунальной квартире вырастил... Сосед украл в колхозе, а барон украл у соседа! Точно! И отравился пистицидным червяком!

- Барон честен, он так и называет яблоко - спы-женое. Вот, тут то и начинается главная тема злободневности. Воровство добра народа.

- Как честен, когда он только что спыждил яблочко!!!

- Так он его честно спыждил и этого не скрывает.

- Народу понравится, получается, что если красть и рассказывать, то вроде как понарошку и не считается. Ладно, притихла... Что там дальше? Сосед пальнул по барону из дробовика? Солью?

- Сосед солью солил порося. У соседа было застолье, плавно переходящее в оргию. Надо эротики добавить.

- Тааак! Вечер перестает быть томным. Эротика вообще важный элемент.

- А то как же... По старому правилу, мужики клюют на пиво и сыскы, бабы на цветы, дети на мороженое.. И только Петросян клюет на бородатые шутки.

(с) Аль Квотион и Наталия

Старик закряхтел и начал осторожно собирать рассыпавшуюся соль. Практичность прежде всего. Это раньше в молодости он был сущим болваном и жил, не задумываясь о завтрашнем дне, наивно веря в лучшее. И слава Богу, что нашелся тот, кто открыл ему глаза на печальные реалии мира. Слава Богу.

Когда-то давно, когда он был еще беспечно глуп, его добрый друг, тот самый нищенски одетый парень, рядом с которым сам он всегда смотрелся шикарно, за что и любил его той снисходительной любовью, свойственной высокомерию и заносчивости юношества, однажды спросил, глядя на немалый счет за одну из их посиделок: "А ты не боишься, что однажды наступит черный день?"

Он не знал, что было в этих словах, но с того момента они плотно запали ему в душу. Со временем, под влиянием этого рокового вопроса, он начал меняться. Он больше не видел свою жизнь такой легкой, как раньше. Как можно радоваться, если там, впереди может ждать тот самый черный день? А еще он стал практичнее, перестал тратить деньги на ненужные вещи, все чаще стараясь отложить какую-то часть. На черный день.

Нет, он не был пессимистом, он смотрел на жизнь трезво. Скорее его можно было назвать реалистом, свысока и с почти незаметной завистью наблюдающим возню этих наивных дураков, этих неоправданно веселых людей, не понимающих, что завтра все будет уже не так радужно, что нет никаких причин радоваться и верить в глупые сказки о том, что все будет хорошо. Ей Богу, какая необдуманная доверчивость - полагаться на россказни чудаков, уверяющих, что счастье - это очень просто.

Нет, он был умным человеком, он внимательно следил за новостями, цокая языком и качая головой: ограбили, убили, избили, разорились, пропали, изнасиловали. Нет, мир определенно не так хорош, как говорят об этом эти чудаки, вот же доказательство: для всех этих людей на газетных страницах уже наступил черный день, разве такие вещи можно игнорировать? И, соглашаясь с самим собой, он становился еще осмотрительнее, откладывал еще больше, потому что не дай Бог, что-нибудь случится и с ним.

 Но все же он не мог игнорировать и тех баловней судьбы, которым доставалось все, хотя они не прикладывали к этому никаких усилий. Сначала в нем поселилась зависть к этим везучим, успешным, словно бы светящимся изнутри людям, которые ловили звезды с небес, чьи судьбы складывались словно по волшебству. Зависть росла с пониманием того, что он никогда не будет одним из них. Нет, ведь он был реалистом, он прекрасно понимал, что ему такие сказки не по зубам и не по чину. Скоро зависть начала превращаться в затаенную злобу, он начал ненавидеть этих людей, придумав для себя достойное оправдание их счастью, которое возвышало его в собственных глазах и позволяло ненавидеть совершенно заслужено. Ведь их жизнь так легка, потому что они бессовестны, лживы, они идут по чужим головам, все они воры и негодяи, а если ты хочешь быть честным человеком, то тебе остается только мириться с тем, что мир глух, уродлив, несправедлив и не за горами черный день.

И он оказался прав, конечно, в этом не было никаких сомнений, ведь он был умным, трезвомыслящим человеком, следящим за всеми новостями и не строящим глупых иллюзий на свой счет. Его черный день настал. Он потерял работу, многие из бывших друзей, которые до этого вились вокруг стаей и заглядывали чуть ли не в рот, протягивая руки к его карманам, сразу же забыли о нем, а женщины больше не вздыхали томно ему вслед. С ним остался только его добрый, верный друг, однажды открывший ему глаза и научивший жить правильно, на фоне которого он больше не смотрелся так шикарно.

Черный день настал и не кончился. Он медленно, экономно тратил сбережения, гордясь своей предусмотрительностью и считая каждую копейку, он даже был по-своему счастлив тому, что все так сложилось. Ведь он оказался прав, прав, а все эти чудаки - нет, и однажды и к ним придет их черный день, и вот тогда он посмеется.

 Старик бережно собрал рассыпавшуюся соль и отодвинул солонку подальше от края. Тяжело вздохнул, посмотрел во двор, где, не уставая, лаяла беспородная дворняга, раскашлялся и зевнул. Пора ложиться спать. Но перед сном нужно сделать еще пару дел, а то вдруг завтра будет черный день. К этому нужно быть готовым.

А с неба ему в окно улыбался добрый и милосердный Бог, оправдав ожидания и сделав еще одного человека счастливым. По вере его.

(с) Аль Квотион

Я пасынок зимы, я редко пою о лете. Жарко, пыльно, мухи, слепни, запах пота, от духоты часто болит голова и единственное спасение - это обтирание мокрого тела о зашкаливающую массу купающихся в местном водоеме. Но все же... Летняя ночь, когда безжалостное солнце исчезает, но в воздухе еще чувствуется его запах, когда выходишь на улицу просто так, не замечая порога двери, у которой раньше ты проводил ритуал натягивания куртки, шапки и ботинок, четко разделяющий там и тут. Стертая теплом граница дозволенного. Лето это песня юга, это звучание бубна возле разожженных костров. Лето это знойный танец полуобнаженных тел. Лето отражается насыщенно синим небом в капельках воды на загоревшей коже. Лето отражается в лицах людей, щурящихся и улыбающихся свету. Лето это постель из травы с кружащим голову ароматом полевых цветов, в которую падаешь, смеясь и глотая счастливыми глазами пушистые облака. Лето это проснувшаяся от спячки жажда жить. Лето это мы, измененные долгим ожиданием и бесценной находкой. Да, лето это мы. Я пасынок зимы, я редко пою о лете, но все же... я люблю его.

(с) Аль Квотион

Сегодня я дарю тебе позднюю осень. Пей черное горькое вино дождей, вдыхай золотую пыльцу последней листвы, хватай широко открытыми глазами растрепанное небо, впускай в себя преддверие новой зимы, я угощаю. Потому что точно знаю одно, любая осень: волшебная рыжая лисица, кружащая голову хороводом листопадов, открывающая в прозаической душе слова поэзии или печальная сероглазая незнакомка, прикрывшая бледные влажные губы веером обнаженных ветвей, - она не в мутных лужах, не в промокших ботинках, не в каплях воды на окнах и лицах, не в криках улетающих птиц, нет... Осень - в душе человека. Как и весна, лето, любой сезон, любая погода. И поэтому одному и тому же дождю кто-то с радостью и предчувствием очищения подставит свои руки, а другой тяжело нахмурится, смахнет в случайный ручей свою печаль и потуже затянет плащ. Погода в нас, а дождь.. он просто идет. Лишенный оттенков добра и зла, радости и печали. Дождь идет сквозь наши души, и этому не учат в школе, об этом не говорят родители. Сегодня я дарю тебе позднюю осень, завернутую в обертку слов. Бери и помни, что то, каким станет этот странный нелепый подарок, чем станет он, легкой улыбкой или тоскливым взглядом в окно - зависит только от тебя.

(с) Аль Квотион