Солнечный свет, заполнивший собой пробел между нашими губами за мгновение до поцелуя. Мягкая пена фаты, соскальзывающая с ее обнаженного плеча, падающая в вечность, в прошлое, в никуда, но открывающая миг живого, отчаянного настоящего, напоенного весной. Снег в волосах, смех в воздухе, легкое, воздушное счастье за пазухой, покалывающее сердце эпизодическим восторгом. Расслабленные, расплавленные тела в светлой измятости постельного белья. Божественная гармоничность каждой черты, изысканная величественность каждой позы. Моя женщина - это состояние альбедо, жизнь в белом.
Анонс новой книги Аль Квотиона "Слово, которого нет"
Рассыпался в руках копейками,
В тех обескровленных, холодных,
Что ищут счастье под скамейками
И раздевают по погоде.
К утру перебинтован нервами,
В ночи переодетый в мрамор,
Я превратился в звон серебряный,
Но не исчез, ты слышишь, мама?
Осталась боль еще на донышке,
Зерно для черных птиц в карманах,
И утлое мое суденышко
Без парусов, без капитана.
Осталось что-то от поэзии
И от меня осталось что-то
На самом деле бесполезное,
На самом деле на излете.
И убивающая ласково
Любовь с безжалостным оскалом,
Прибитая к стене булавками,
И с жадным ртом закатно-алым.
Осталось что-то. Ведь осталось же?
Не весь еще на смерть разменян,
На откровения бумажные,
На бесконечность повторений.
Слова мои, все дни упрямые,
И сердце, и неровный почерк
Запеленаю в телеграмму я
И отошлю тебе по почте.
Аль Квотион
Здесь пахнет ладаном и руганью,
Здесь пахнет матерью и матом.
Кичимся прошлыми заслугами,
Ругаем низкую зарплату.
Пустеем. Не душой, а разумом,
Душа давно уже убита
И равнодушием, и праздностью,
Жрет красоту без аппетита.
А мы — квартирными поэтами
Все о любви, все о хорошем,
Слепыми сытыми эстетами.
Прости меня за это, Боже.
А ты иди, сходи на улицу
И насмотрись на жизнь в избыток,
На то, как небеса сутулятся
И платят светом по кредиту.
Смотри, смотри как люди корчатся,
Зимой запахиваясь в землю,
Как неумытая уборщица
Качает на груди экзему
Всех слов твоих, еще не сказанных,
Не тех, о том, что не любила,
А тех, о том, что между казнями
Не всунуть лишнюю могилу.
Смотри, как не смотрел до этого,
Чтобы сжималось горло спазмом,
Чтобы до крика вся поэтика
Не медом, болью окупалась.
Иди дорогами-нарывами,
Иди сквозь времени удушье,
Чтобы держать глаза открытыми,
Чтобы спасти хотя бы душу.
Аль Квотион
Бывает так, что сквозь слова
В страницах прорастают перья.
Это сквозящая душа
Опять стучится в чьи-то двери.
Я слышу, слышу этот стук
В распятии височной вены,
Как исповедь и как недуг,
Как тишину, как перемены.
Мне не уснуть. А мир — ладонь,
Гуляй, гуляй, пока не спится,
Пока не вырвет осень зонт,
И не покроют тебя листья.
Хожу по дну, хожу по дням,
Минуты колят под ногами,
Все так же весел и упрям,
Все так же слаб и не угадан.
И где-то ты. Во мне, во мне!
Неявной болью проступаешь
В такой прекрасной наготе
Под рясой всех моих монашеств.
Ты, ты ложишься на смычок,
Когда другие звуки немы,
И красной горечью течешь
Сквозь белоснежные поэмы.
А я все прячусь за стихи,
За воротник скупого мая,
И музы письменный бронхит
В разрывы сердца выливаю.
Хожу, хожу по деревням,
Сыт одиночеством монизма,
Лишь те, кто полюбил меня,
Простят мне эту псевдонимность.
Аль Квотион
Это мимолетное осознание любви напоминает мне летний парк, и мы с ней, еще студенты, идем рядом. Я вскакиваю на бордюр и читаю стихи собственного сочинения. Писал я стихи плохие, ужасные, рифмовал любовь с кровью и сравнивал ее с водосточной трубой, разбавляя эти шедевры строчками "твои ушки - курага". Но тогда я этого не знал, и она не знала, а может быть, просто не говорила, стоя в парке, сжимая сумочку с лекциями и широко улыбаясь. И даже сейчас эти плохие стихи так и остались для меня - лучшими, потому что пахли летом, счастьем и молодостью.
Анонс новой книги Аль Квотиона "Слово, которого нет"
Детство кончилось в семь
И рассыпалось время.
Паутинность проблем
Из окна давит темень.
Ну, пошли. Что там есть?
Облака и усталость.
Торопись, завтра в шесть
Начинается старость.
Отлюби, отболей,
Отстрадайся на славу.
Всех своих журавлей
Выставляй на прилавок.
Время кончится здесь,
Между небом и домом,
Между плачем невест
И улыбкой всем вдовам.
Ты трудился, как мог,
Понукаемый бытом,
И привычный станок
Сводит пальцы артритом.
Годы ноют в спине
И сгибают в поклоне,
Так цена беготне
Ощущается вдвое.
Все отдашь, все отдашь,
Разве можно иначе?
Каждый в мире пропащ,
Каждый будет растрачен.
Это в чем-то цинизм,
Это в чем-то бравада.
Заплатили за жизнь?
Значит, так было надо.
Аль Квотион
Я пришел погреться — не открыли двери,
Развернулся, плюнул в разноцветный вереск,
И пошел по миру, по рукам, по жизни,
Чтобы петь до крика, чтобы спать с чужими.
Шил чехол для крыльев из больничной грусти,
Чтобы разум — ясен, чтобы в сердце — пусто,
Чтобы тюрьмы, войны — проросли сквозь плечи,
Чтобы видеть брата в каждом первом встречном.
Спал в траве, измятой отсыревшим небом,
Растирался солнцем, укрывался снегом.
Разузнал, что горечь в человечьих лицах
Собиралась долго, по скупым крупицам.
А на рынке боли — распродажа слова,
На поэтах — ценник, покупай любого.
Быть дешевле в моде, завтра будут скидки
На горящий разум и любви попытки.
Я ходил по нотам, я ходил по мукам,
Нацарапал опыт на ладони смуглой.
Расшептал в березу свои сны и тайны,
Посадил на поле — там прошли трамваи.
Целовал всех щедро, но остался нищим,
И не сыт ни хлебом, ни духовной пищей.
Так ходил, что звезды под ногой хрустели,
Так устал, что песни полились из тела.
Растрепался ветром на земных дорогах,
То смотрел в иконы, то бежал от Бога.
Жизнь, конечно, счастье, но замерзло сердце.
Может, кто откроет? Я пришел погреться…
Аль Квотион
Если закашляешь ты льном
Придирчиво раздетых строчек,
Если в простреленном, сквозном
Остался только нервный почерк,
И если время перешьет,
А действо жизни перемелет,
В груди останется разлет
Земли, в которой можно сеять.
Растет сквозь сломанный хребет,
Растет сквозь рваные карманы
Какой-то траурный поэт,
Какой-то раненый и ранний.
Ночует лунью на снегу,
Как мелом, светом обрисован,
Сниму сомненья с его губ
И напишу я ими слово.
Оставлю памятник всем нам,
Вдышу в бумажное бессмертье,
Полусердца, полутона,
И где-то полулицемерье.
Но страшно, страшно лечь в кровать
И по чуть видному изгибу
В конце страницы номер пять
Увидеть вдруг свою могилу.
В нас сформировалась заточка под любовь. Мы стали оценивать друг друга исключительно через эту призму: встречая человека, первым делом прикидываем, подходит ли он\она для спаривания или совместной жизни. Просто дружить мы умели только в детстве. И эта же заточка аукается в нас самих все новыми комплексами, потому что себя мы начинаем оценивать так же: подойду ли я для спаривания или совместной жизни. И начинается оценка внешности, финансового благополучия и прочих ценностей, кто во что горазд. С выводом собственной несовершенности. Парадокс и ирония ситуации в том, что любовь как находила нас сама, так и находит. Потому что мы влюбляемся не потому, что надо, а потому, что не можем не влюбиться. Все меньше дружбы, не пропущенной через призму голодного поиска потенциальной любви, все больше распадающихся браков. Ловите взаимосвязь. И всем балом, как всегда, правит одиночество. Невысказанность и неуслышанность души среди себе подобных. Прав я или нет, но я всегда сначала находил друзей, а потом уже кто-то из них становился мне большим, чем друг. Но и слово "находил" здесь не очень уместно, заточка "надо дружить" - для меня тоже тупиковая ветвь. Скорее я просто разговаривал с людьми, и кто-то из них ненавязчиво становился мне другом. Как-то так.
В глазах, как прежде, все ответы,
Лицо — вопросов всех тюрьма.
Поэтом быть мне отсоветуй,
Скажи, что мир — самообман.
Чтоб не болела дымно, складно
В гортани полудикость слов,
Чтобы ни терна и ни лавра
Не видеть мне поверх голов.
Петь песни — это птичье дело,
А нам — растить детей и хлеб,
А нам — идти вперед, седея,
И на горбах тащить прицеп
Не чахлых крыльев, а кореньев
Скрепляющих сердца с землей,
А нам — не падать на колени
Под каждой точкой болевой.
Не нам с разбега биться в небо,
Не нам построить корабли
Из обнищавшей повседневно,
Перебинтованной любви.
Не нам, не нам быть островами,
Где вроде есть еще причал.
И я, играющий словами,
Все проиграл.
Другой значимой для меня вехой стал путь домой. Воспоминания об этой дороге размыты долгой усталостью, шквалом пережитого, стирающего любые черты происходящего. Я помню свои сапоги, месившие весеннюю грязь, которую опустошение души делало единственным, существующим в мире. Грязь, грязь, грязь, а потом лицо. Женское лицо в какой-то богом забытой, голодной деревне.Лицо этой женщины в итоге и стало для меня символом возвращения. Рано постаревшее, какое-то неуловимо седое, искаженное страданием, но при этом неуместно сияющее изнутри надеждой. В этом лице шла своя собственная война противоречивых чувств. Война кончилась. Только сын еще не вернулся. Может быть, он еще не знает, может быть, он вернется завтра, через неделю, месяц. А может... И черный провал отчаяния молча уродует свет надежды. А я стоял в этой грязи, смотрел на чужое лицо, не разбирая слов, и вдруг почему-то вспомнил, как я ехал на фронт. Вспомнил того глупого мальчишку в поезде, отчаянного верящего в себя, и верой этой убивающего страх. Именно тогда я понял, что мальчишки этого уже нет. Он умер на войне. А в грязи стоит мужчина, которого мне только предстоит узнать. Стоит и плачет, не стесняясь собственных слез.
Аль Квотион. Слово, которого нет.
Ко дню памяти пусть здесь будет этот отрывок из моей будущей книги.
Во мне дымно, сумрачно, прохладно,
Как в церквушке на краю села,
Тлеет свет и сладко пахнет ладан,
И ребенок возле алтаря
Тихо-тихо молится и плачет,
И скребет словами тишину:
«Дай им всем, мой Боженька, удачи,
Дай им всем по своему зерну,
Чтобы в душах выросло садами
То добро, что сеятель и жнец,
Та любовь, что зреет между нами,
Дай им всем начало и конец».
Во мне тонко, медленно, соборно,
Я рисую крестик на груди,
А моя босая беспризорность
Бродит между гаснущих кадил,
Между миражей, недосыпаний,
Между войн, страданий и больниц.
А потом возьмет он в руки палку
И пойдет сбивать ближайших птиц.
Аль Квотион
Я рос с травой, я ждал тебя,
Рисуя в дневнике бессонниц
Плоды земного бытия
И ноты неземных рапсодий.
Моя трава, она цвела
И превращалась в землянику,
Как превращается в слова
Утробный мир разноязыкий.
И если вдруг кровит строка,
То это только отголосок
Твоих домов и эстакад,
И неответов, и допросов.
Я строки завязал в тропу,
В пике, в обратную дорогу,
В доверчиво звенящий путь
К уже забытому порогу.
И ты придешь, укроешь сном,
К стихам приложишь подорожник.
И будет лето за окном,
И свет души под смуглой кожей.
За час до ссохшихся гробов,
Придешь ты к моему постою.
И поцелуешь в рану слов
Своей святою простотою.
Аль Квотион
Стоишь: безлунный, беспредельный,
Без одиночества один,
Без сожаления, без цели,
Считая в каплях никотин.
Ты видел, как тоскует город,
Как плачет снег, как снится лес,
Как время падает за ворот
И оживает ровно в шесть.
И ты грустил, как дождь и поле.
И ты любил, как любят все.
Ты строил вещность из глаголов,
Ты рос в духовной нищете.
По горло связанный долгами,
В слова запрятавший порок.
Так ты поэт? Тогда ногами
Услышь поэзию дорог,
И зарифмованною грудью
Глотни трагедию свинца.
Да, ты поэт. В тебе — безлюдье
И оттиск каждого лица.
Ведь ты кричал, врываясь в лето,
И забинтовывая мир,
Ты верил каждому предмету,
И отбивал в сердцах пунктир.
Прости, прости всех живших, Боже.
Ты заслужил покой-туман,
Тебя никто не потревожит,
Как не тревожат люди ран.
Аль Квотион
Возьми перо с моих плечей,
Не дай мне превратиться в птицу.
Ещё осталось много дел,
Я не успел с тобой проститься.
И нити, что соединив
Мои подошвы с твёрдой почвой,
Порвались будто в один миг,
Но может быть ещё не поздно
И их скрепить. В груди крыло
С эффектом дула у затылка.
И за окном уже темно,
Осталась тёплая бутылка.
Но нам с тобой не смаковать,
По чашке морщась и в дорогу.
У всех особенная стать
В последнем шаге до порога.
И поцелуй, хлопок дверей.
И по подъезду тихий топот.
На пол упавшее с плечей
Перо осталось, словно повод
Прийти назад и сделать чай,
Так освежить своё соседство.
Я снова здесь! Иди, встречай,
Моё утраченное детство.
Аль Квотион
Ничего не пугайся и держи меня в холоде,
Так сбивается жар истеричного хохота
Раскаленной души, обнаженной до выкрика,
До голодных стихов беспощадного выводка.
И границы — тесней, и реальное — кажется,
И под каждым лицом вместо истины — сказочник.
Твои руки безумные на плечах моих спаяны,
В этом что-то от Брута, в этом что-то от Каина.
Мы сорвемся в туман, мы останемся в вечности,
В этом что-то от неба, от его безупречности.
Твои руки безумные раздевают сознание,
Обрывай тормоза и включай зажигание.
Бесполезны слова и нелепы потребности,
Гроб руби на дрова, и тогда мы согреемся.
Горячо? Горячей! Пусть дотла, до духовного.
Ты не хочешь обжечься? Так держи меня в холоде.
С чем мне сравнить уставшие глаза,
И это слишком раннее взросленье?
Ее печаль — всего одна графа
В таблице между смертью и мигренью.
Что поцелуй — идущей за порог,
В ожог, в ее горячее предсердье?
Я ей не царь, не сын и не пророк,
Нет, я мишень для всех ее реверсий.
Писать о ней… Что ей мои слова?
Ванильный флер пустопорожних жалоб.
Она сама — не больше, чем глава
В рассказе о забытых горожанах.
И даже если я беру разбег,
Когда стихи рождаются по строчке,
Останется упущенный аспект:
Трагический возврат в последней точке.
Она уже закуталась в цинизм -
Не греет, но при этом и не ранит.
Что ей забитый в рифму драматизм?
Звук. Только звук, коснувшийся мембраны.
А что там сердце? Сердце ли? Базальт.
А что душа? Рассыпалась грошами.
С чем мне сравнить уставшие глаза?
Но это.. Это не сказать словами.
Нарисуй весеннюю улыбку
На сухих, искусанных губах,
Это не обман, а та же гибкость,
Сказка о сгоревших мотыльках.
Вырежи ее ножом и словом,
Чтобы оставался красный цвет
Символом любви к стихам и вдовам,
Там, где от любви и следа нет.
Брось уже завидовать пичужкам,
Небо — пустоты меридиан.
Грудь открой и вырвется наружу,
Нет, уже не смерть, но океан.
Потому что здесь, сейчас мы дышим,
Отогреешь руки — снова в путь,
По стопам извечных всех мальчишеств,
Где финал — распоротая грудь.
Птицы раскричались? В уши — вату!
Что они расскажут о тебе?
То, что ты когда-то был крылатый,
А теперь останешься в земле.
Кроме жизни есть иная ссылка,
Если разглядишь ее в годах -
Нарисуй весеннюю улыбку
На сухих, искусанных губах.
Твой путь ко мне — словами по запястью
Струится вдаль по худенькой судьбе.
Мой путь к тебе — в рассвете новой страсти,
В стремлении, желании, борьбе.
Твой путь ко мне — дорога без предела,
Он паводком из тонущей души
Идет в разлив, становится идеей,
Закатом опускаясь в камыши.
Мой путь к тебе — штыками в горло жизни,
Он обжигает, рвет похмелье дня,
Поет шутом на запоздалой тризне
По вкопанным в отчаянье корням.
О, сколько нам еще нашить заплаток
На наших дней израненную муть.
Твой путь ко мне — дорога невозврата.
Мой путь к тебе — единственный мой путь.
Я назначаю вам невстречу,
Ссылаю в собственное я,
И за спиной расправив вечер,
Перо над духом занеся,
В слепом, отчаянном засилье
Футуристических громад,
Я вам одалживаю крылья,
Всем тем, кто так устал хромать.
Познавший слово как смятенье,
Как жар любви, экстаз, оргазм,
Одолеваемый мигренью,
Пишу, пишу, пишу для вас.
Для вас, разменянных на цены,
Для вас, простреленных в боях,
Я музу сотворил из тлена,
Распял ее на площадях.
Я столько раз для вас — раздетый,
Я до отравленной души
Искавший в суетном ответы,
Теперь — молчу. Молюсь за жизнь.