Сколько лиц в пустоте, сколько бледных встревоженных губ,
Сколько жадных, крикливых желаний и сколько трагедий.
Сколько темных отметин следов на лежалом снегу,
Это жизнь заболела. И стонет, и жалостно бредит.
Это жизнь, это ты за минувшим по нотам спешишь,
Это ты постигаешь науку молчать неизменно,
Потому что гуманнее слова прозрачная тишь,
Потому что судьба состоит из прошедших мгновений.
Ты когда-то мечтал, чтобы правда тебя позвала,
Ты когда-то хотел улететь, не валяться под плитами,
Но стремление вверх выжигает до срока глаза,
Потому что ты сам научился держать их закрытыми. 
Это жизнь, это ты, это новая форма добра,
Ты смеешься до хрипа, пиная рассветы на выселках,
Потому что на голой груди вырастает дыра,
Она ширится с каждым движением, выдохом, выстрелом.
Она ширится, зреет, чернеет и больно сквозит,
Она родственна тем, пожирающим свет во вселенной.
Это ты, это жизнь, это новый ее реквизит,
Привыкай, привыкай, и дыши, и люби вдохновенно.
Это жизнь, это ты, это прошлого веретено
Распускается шерстью, ложится на раны повязками.
Сколько лиц в пустоте… Я смотрю в них и вижу одно:
В каждом спит человек, под прибитыми к черепу масками. 

Аль Квотион  

Мы сами творцы наших сломанных судеб,
Планеты из тел под созвездием лжи.
Возьми свой блокнот, напиши мне, что будет,
Какой там есть выбор у смертной души?
Ты можешь быть лишним, ты можешь стать первым,
Ты можешь сорвать с теплой кожи запрет,
Вживить провода, оголить вместо нервов,
Сгореть за секунду, включив в мире свет. 
Ты можешь решить, что бежать бесполезно,
Ты можешь сражаться, ты можешь терпеть,
Ты можешь взлететь и ты можешь исчезнуть,
Все лучше, все лучше, чем жить в пустоте.
Чем быть — пустотой. Завершенной. Лишенной.
Смеркаться, свыкаться и медленно течь.
Лишь вечер, лишь водка, лишь девки, лишь оный
Затейливый путь к безразличности встреч.
Стать чьим-то героем, стать веком, стать психом,
Писать на салфетках, что правда — не тут.
Ты можешь ружьем прострелить в себе выход,
Сквозь двери которого сотни пройдут.
Ты можешь. Но впрочем, а хватит ли страсти?
А хватит ли сердца? А выдержат швы?
Желаю тебе бессистемного счастья.
А мне бы всего лишь проснуться. Живым.

Аль Квотион  

Ты идешь прямо, ты гордишься своей походкой. Ты сейчас — мрамор. Каждый шаг — идеально четок. Ты кроишь небо, ты сошьешь из него китель. Автомат-ребус. Эпатаж. Патронташ. Зритель. Всё мечты, брось. На работе кричит начальник. Он здесь царь, босс, ты здесь только анфас печали. Утверждать себя так не просто в агонии мира. Дома — жадный взгляд и площадка иного тира. Я курю вверх, я смотрю, как ты точишь когти. Я ловлю смех, но он пахнет прожженным дегтем. Ты сейчас Бог, ты гордишься собой по праву назначать срок. Зритель буйствует. Браво! Браво!!! Продолжаешь битву. Разбавляешь себя алкоголем. Ты берешь бритву
и расписываешься 
на моем 
горле.

Аль Квотион  

Он болтался по миру босым  и счастливым,
Рисовал на руках перевернутых птиц,
Собирал из разбросанных жизней мотивы,
Был растрепан ветрами, был тих, бледнолиц.
Что-то страстно шептал, что-то мерил словами,
Щедро душу кромсал и дарил по кускам,
Ну, конечно же, нам, проходя между нами,
И, конечно, другим, проходя по векам.
Он болтался пешком по рукам, по вокзалам,
То случайная жизнь, то случайный расстрел.
Только времени вот никогда не хватало.
Каждый что-то кричал. Каждый что-то хотел.
Безусловно, для блага, а как же иначе. 
Безусловно, ему, не себе, не себе.
Время билось, текло, становилось прозрачным,
Время кончилось. Резко. На срыве. В мольбе.
Его время застыло, свалялось в перину,
Оголилось нутром, превратилось в свинец,
Развалилось на атомы, стало единым,
Зашипело началом, сжирая конец.
Стало ватой, запахло травой и озоном,
Потекло молоком из душевных прорех,
Молоком, кипятком, кислотой, ацетоном.
И теперь его времени хватит на всех. 

Аль Квотион

Ты уезжаешь. Где-то на границе
Таможенные шумные силки,
Угрюмые безжизненные лица,
И руки так багажно затекли.
Ты уезжаешь. Новые проспекты
Уже рисуют новые пути,
И ты идешь по ним. Безликий некто.
А прошлое в груди твоей хрипит.
Ты видишь остановки без трамваев.
Ты видишь злых, встревоженных людей.
В подъезде, как обычно, выпивают.
В квартире — свалка сломанных вещей.
И тошно, тошно. Воры, грязь, ублюдки.
На паперти тряпичные тела.
Ты ищешь грань терпения, рассудка,
Ты выгораешь медленно дотла.
Но в гомоне времен простоволосых
Стоит девчонка. Ты ее любил. 
И как упрек, как вечный отголосок
Там где-то мама в череде могил.
Начать с нуля? Тебе уже за сорок.
И ты вернешься, время обманув,
Любить свой одинокий людный город,
Любить свою незрячую страну. 

Аль Квотион  

Опять до утра не спится,
Все давит многоэтажность.
Мне кажется, я стал птицей.
Но только, увы, бумажной.
На крыльях — слова, заметки.
Твой почерк. Косой, бескрайний.
И даже не нужно клетки,
Бумажные не летают.
Измятые белые перья,
Я, кажется, оригами.
А раньше тебе я верил,
Пока мы не стали врагами.
На вызов — улыбка мелом,
Сражение — каждым словом.
Возможно, что я был белым,
Теперь — до груди разрисован.
Скажи мне, любить бумагу
Легко? Или все же сложно?
Возможно, что я был мягок,
Теперь я намного строже.
Но эта война иная,
Система моих поцелуев,
Побег от прицела к раю,
И карим огнем — по июлю.
Мы все еще жаждем сжиться,
По старой больной привычке.
Мне кажется, я стал птицей.
Но ты зажигаешь спичку. 

Аль Квотион

Сегодня ты сдаешь экзамен, девочка,
Экзамен по теории любви.
В шпаргалке блога все земные мелочи,
Простые и понятные на вид.
По смыслу… Что же, все приходит с опытом,
Научишься, другие ведь смогли.
И будешь говорить «любимый» шепотом,
И будешь возвращаться до восьми.
Доверие? Какие-то условности.
Понять? Ты понимаешь и сейчас,
Что вроде бы мужчины смотрят новости,
И вроде избегают лишних фраз.

Экзамен. Ты становишься взрослее.
Теория близка к галиматье,
Но практика — быть ласковой в постели,
Незаменимой в этой темноте.
Все остальное вроде бы не важно,
Излишне, неуместно. Вы одни,
И ночь легка, и в ней тепло и влажно,
Ты хороша, тогда легки и дни.
Я усмехаюсь, я плохой учитель,
Экзаменатор — хуже не найти.
Пишу по бедрам прозу на санскрите,
Вдоль чувственной и дерзкой наготы,
И тайны за зеркальными глазами
Уже почти порок, почти грехи.
Сегодня самый важный твой экзамен. 
А завтра ты начнешь писать стихи. 

Аль Квотион  

Здесь стало так тихо, стало так пусто.
Как звать тебя, мальчик? Не помню.
Забылось. Не нужно. Лишь мысли до хруста
Скребут моей жизни трехтомник.
Рождение, жизнь, а потом.. Позвони мне.
Пожалуйста, просто, случайно.
Ведь я забываю о том, что здесь было,
Что слово — звучало. Звучало?
Молчит. Все молчит. Вечереет, пустеет
Мой мир. Опускаются сумерки. 
А жизнь? Только в книгах. Тепло? В батареях.
И кажется, все уже умерли.
Тоска без начала, любовь без прелюдий.
Друзья не звонят — нет желания. 
Они, безусловно, хорошие люди,
У каждого есть оправдание. 
Трехтомник. Редакция Бога. Не издан.
Никто не звонит из приличия.
И в каждом немного есть от эгоизма,
И в каждом — немного двуличия.
Но все хорошо, все, конечно, в порядке.
Живой ведь еще — так не жалуйся.
Привык говорить о себе только кратко.
Но ты позвони мне, пожалуйста.
Вот только душа все сильнее раздета,
Вот только закат все багрянее.
Вот только.. А впрочем, не будем об этом.
Но ты позвони. На прощание.

Аль Квотион 

Ты поёшь для друзей в полутемном кафе,
Согревая тоску коньяком их улыбок.
Полупьяный, растрепанный недо-Орфей
На сценической, самой изысканной дыбе.
И ценой за любовь будет горсть похвалы,
Будет осень и дождь, отражающий в лужах
Твой замученный взгляд с эпиграммой «увы».
Ты поёшь для друзей, но им это не нужно. 
Ты поёшь для себя. Просто так, чтобы петь,
Чтобы тонко, прозрачно, почти что на ощупь
Оставаться живым в безразличной толпе,
И слепым проходить через зрячую площадь,
Через зрящую сон о большом барыше.
Чтобы просто прочесть в словонотной рапиде
То, что Бог написал у тебя на душе,
И ты хочешь узнать, но не можешь увидеть.
Ты поёшь для нее. Но она смотрит вдаль.
И другие, получше, несут ей букеты,
Ты ревнуешь, ты точишь о рифмы печаль,
И поёшь, все поёшь, притворяясь поэтом.
Но в ней арктика, мальчик. Искусственный лед
Обжигает сильнее, чем снайпер в окопе.
Ты, на треть умирая, поёшь для нее,
В этот север, который ничто не растопит. 
Ты поёшь в эту жизнь, для всего, для всего,
Ты почти что кричишь, вырывая из сердца
Все, что было, что есть, все, что болью свело.
Сердце кончится быстро. Тебе не согреться.
Оплатил все счета, жизнь за все воздала,
Сколько было таких вот нелепых мальчишек?
Ты устал, ты устал. Закрываешь глаза. 
Ты поёшь в никуда. И никто не услышит. 

Аль Квотион

Ну что ты смотришь шальными, карими,
И льешься тихим и хищным шепотом?
В ковчег не взяли? Туда лишь парами?
Послали к черту и дверь захлопнули?
Не скалься, твой. Сдался сразу, загодя.
Ну, вейся кольцами, горло сдавливай.
Что хочешь? Сердце? Изволь, не занято.
Ешь вместе с ранами, с шальными, с давними.
Бери, что нужно, глотай в зародыше,
И плачь пронзительно, мне рассказывай,
Как ходят люди с пустыми рожами,
Не любят нежную, кареглазую,
Какие злые все, равнодушные.
А мне не важно, я бьюсь в конвульсии,
Поскольку разум вдруг стал игрушкою
В когтях, накрашенных злой эмульсией.
Со всем согласен — любить до одури,
Бежать к тебе по любому вызову,
Скупать на рынках пакеты обуви,
И яд согласен с улыбки слизывать.
Что хочешь сделаю, не побрезгую,
И если скажешь — я брошу творчество.
Но заползая мне в душу лезвием,
Оставь в ней место. Для одиночества.

Аль Квотион

Я начинаюсь с горячей ладони,
Со слова, которого нет в языке.
В личной реальности, в общем загоне.
Стабильно ненужный. Не спетый никем.
Я начинаюсь… Да, каждый день снова,
Устало, лениво, спустя рукава.
Я начинаюсь с осколка, с засова,
Со скальпеля в пальцах всея божества.
Я продолжаюсь, и это банально.
Коплю в слабом теле заметки рубцов
Ранней любви, тишины, идеалов,
Рассудок теряя от бешенства слов.
Я продолжаюсь горчичным закатом,
Красиво и холодно, я — февраль.
Мерзлые птицы в кровати измятой
Уже не поют. Только мне их не жаль.
Я завершаюсь отчаянным воем,
Заезженным «поздно», улыбкой детей,
Воспоминанием: «нас было двое»,
Потом пониманием: «снова ничей».
Я завершаюсь войной полушарий,
Смешных рассуждений, мной взятых в прокат.
Я завершаюсь? Да, я завершаюсь. 
Давай без трагедии. Просто «пока».

Аль Квотион

Очень много для меня значит летняя мостовая, залитая солнцем, и худенькая женщина, быстрыми шагами спешащая сквозь этот свет. Где начинается любовь? Иногда мне кажется, что она всегда находится в нас, рождается вместе с нами и вместе с нами умирает. Сжатой пружиной спит в груди, а потом вдруг расправляется, еще до того, как ты сам успеваешь понять, что произошло. Только так я могу объяснить то спонтанное желание, заставившее меня подойти к этой женщине. Еще без цели, без каких-либо планов, просто иначе я не мог. Что-то сильнее меня толкнуло вперед и я пошел в вихрь солнечного торжества. Эта дорога так и осталась во мне - чувством безграничного света, то ли от яркой летней погоды, то ли от теплой ясности этих добрых, доверчивых глаз, смотрящих на меня сквозь улыбку. И именно эта мостовая стала началом нового пути, по которому я шел уже не один. С этого момента рядом со мной встала земная женщина, измученная судьбой, женщина, сотканная из солнца. А пружинка любви щелкнула, распрямилась и проросла какой-то счастливой окрыленностью.

Анонс новой книги Аль Квотиона "Слово, которого нет"

Какие вы: смотреть в глаза,
И биться в ум, в характер, в нрав,
Вам в доброте не отказать,
И каждый — прям, и каждый — прав.
Светлы, душевны, глубоки
Всем сроком полувековым,
Вы небо кормите с руки.
Простите мне, что я — не вы.
Что не умел лицом — на свет,
Все больше мордой об углы,
За то, что был душой раздет,
За то, что вечно нищим слыл,
Что каждый вечер — как психоз,
Что не усваивал урок,
Что не умел писать стихов,
Но и молчать, увы, не мог.
Простите мне, что жил не так,
Ходил налево, падал в грязь,
И за осенний четвертак,
Со скидкой, продавал себя.
Простите, не был так же свят,
Простите, не был так же сыт,
Местами ангел, чаще гад,
Простите, кто еще простит.
За слабость, злость, за сжатый крик,
Из легких сплюнутый на пол,
За то, что я не всё постиг,
За то, что я не всё прошел.
За то, что я не обещал
Любить в себе чужое Я.
Простите мне всего меня,
Ведь вы умеете прощать.

Аль Квотион

Ты любишь смотреть в себя, но ты видишь прошлое.
Ты любишь себя, потому что любить — легко.
И в жизни твоей так много всего хорошего,
Но скучно. И ты создаешь для себя мирок:
Адам видит сон, как ребро разрывает кожу,
И теплой помадой течет из него река
На глянцевые страницы журнальных обложек.
А ты смотришь сверху, прекрасна и далека. 
Мир падает в бездну, крошится и вечереет,
И ангел голодный несет на спине закат,
Но в карих своих мирах ты опять успеешь
Закрыть глаза до того, как они сгорят.
Ты любишь людей, ты читала в красивых книгах,
Что надо кого-то любить не смотря ни на что.
Ты видишь любовь как скрипку, она фальшивит,
И все вокруг сразу — холодно и смешно.
Я tabula rasa, девочка. Видишь краски?
Оставь отпечаток руки, напиши слова,
Весь этот сюжет, от названия до развязки,
Где каждый твой выдох — оконченная глава. 

Аль Квотион

До свидания, ночь. Ты к утру уже так постарела,
Ты покрылась морщинами первых забот и зевак. 
Умираешь? Но это не смерть, а свобода от тела.
Ты актриса, ты гибнешь картинно и веришь в аншлаг.
До свидания, жизнь, до свидания в новых ладонях
Бесконечных дорог, уходящих стрелой в небеса.
Будь покорной, прошу, хоть сегодня останься покорной,
Без привычных тебе мелодрам, отгремевших вчера.
Я хотел бы стать чистым холстом до начала творенья,
Где ни Бога, ни черта, где нет ни тебя, ни меня.
Но во мне слишком много осталось от ночи, от тени,
Из меня уже вырвался мир на нетвердых костях.
Я хотел бы сойти в никуда, между смыслов и станций,
Я хотел бы остаться словами на остром пере.
Мое сердце стучит в чьих-то тонких безжалостных пальцах,
Только кажется мне почему-то, что пальцы — не те. 

Аль Квотион

Потом. Когда-нибудь потом мы будем счастливы. Потом я починю стиральную машину, жена давно уже просит. Потом я доделаю ремонт в ванной и отражение в запотевшем зеркале после душа перестанет так сильно пахнуть плесенью. Потом я сяду со своим сыном, выслушаю всю его жизнь и обязательно пойму. Потом я научусь играть на гитаре и заново смогу очаровать свою любимую красивой романтикой, похожей на ту, которую так часто показывают в женских фильмах о любви. Потом я прочту все запланированные книги и поражу своим умом и эрудицией коллег на работе. И так каждый день мы откладываем свою жизнь на потом. Мы откладываем на потом самих себя. Раз за разом. Но беда в том, что в какой-то момент гонки за будущим, ты вдруг смотришь на свои руки, неумолимо стареющие, слабые, немощные, и понимаешь, что твое "потом" - никогда не наступит. Что оно ни у кого никогда не наступает. Живет, живет, маячит где-то на горизонте, щедро пичкает надеждой, а потом вдруг превращается в жесткое "поздно" и проступает жилистым приговором времени на старческих руках.

Анонс новой книги Аль Квотиона "Слово, которого нет"

А кто еще увидит за меня
Как кони бьют копытами по небу,
Когда звенит из окон болтовня,
Когда собаки рыскают по следу?
Кто спрячет ближе к телу, под пальто,
Голодных птиц, что склевывают звезды,
И поцелует каждое крыло,
Собою разрезающее воздух?
Кто будет слушать эту тишину,
Шуршащую молчаньем в телефоне,
И в летнюю шагая желтизну,
Дарить цветы в смешном полупоклоне?
Кто этих вечных нищих воспоет?
Кто город свой увидит как тревогу,
От Лондона до Питерских болот,
Стираясь от бессонниц понемногу?
Кто будет раздеваться сквозь слова,
В пролет души бросая пищу сердца,
Пока не разобьется голова
От близости такого вот соседства?
Чья жизнь еще износится до дыр,
И осенью заплачет на аллеях?
Кто будет этот смертный зрелый мир
Любить, как только я любить умею?

Аль Квотион

Тяжелый страх потери, вяжущий вкус разлук. Я, пробитый навылет матовой черной сталью снайперских зрачков. Безлунная ночь, закрытые глаза и ядовито-сладкий шепот в ухо. Разбитое на трещины голых ветвей небо, отраженное во вселенной взгляда. Сумрачная ткань чулка, плотно обвивающая ее ногу, новая сторона романтики, интимность, слабость, пронизывающая тьма прозрачной тишины и внезапное понимание, что ради нее я пойду в любой бой, безнадежно засмеюсь в лицо любого палача в шаге до эшафота. Моя женщина - это состояние нигредо, жизнь в черном.

Анонс новой книги Аль Квотиона "Слово, которого нет"

Яростное сердцебиение, почти болезненный, все ускоряющий свою скорость бег крови в венах, коридорах жизни. Животная страсть, закипающая рычанием, переплавляющаяся в стон. Ритм времени, ритм экстаза, отточенные движения, развоплотившаяся в глазах душа. Пульсирующие желанием царапины на спине и бьющее под дых знание того, как голоден я ею. Неутолимая жажда, жжение и укус в горло. Алая, хищная помада на губах, и я выдыхаю всю свою любовь в этот жадный полуоткрытый рот. Моя женщина - это состояние рубедо, жизнь в красном. 

Анонс новой книги Аль Квотиона "Слово, которого нет"

Мир засыпает, убаюканный раздорами,
Он спит тревожно, он до чуткости раздет.
Но даже боль его растрепанно-узорная,
Немой поэзии извечный трафарет,
Где слово пахнет не свободой, а летальностью,
Струится инеем на каждый новый шаг,
И мысли падают волной девятибальною,
Но крови мало. А так хочется дышать.
Я из души своей, на сотни песен рвущейся,
Пишу любви ее туманный полукруг,
Но малокровие во мне как малодушие,
Как маловерие в надежность добрых рук.
Она полночная, живая, недопетая,
Не идеальная, не книжная моя,
Наивно злится, если видит с сигаретами,
Но возвращает из любого забытья.
Лежат в глазах ее плоды последней радости,
А небо черное опять от воронья.
Я загораживаю грудью это таинство,
И прорастает оно светом из меня.
Не надо. Поздно. Ночь проста до заурядности.
Под кожей слов уже ломается скелет.
Мир засыпает, исчезает, растворяется
И ставит точку в анемии моих лет.

Аль Квотион