Однажды, мой мальчик, ты тоже устанешь
От правды и кривды,
От жажды и лжи,
От платы и плети,
От встреч и прощаний,
От долгого эха безумной души.
Устанешь быть нужным
И гнаться за малым,
Устанешь проситься зимой на постой,
Писать о войне,
Чтобы быть актуальным,
Писать о любви
И остаться попсой. 
Мы люди, мой мальчик,
Мы топливо, уголь
Для страсти и мудрости,
Века и дней.
Мы спелись,
Мы спились,
Мы слиплись друг с другом
В народ,
В человечество, 
В братьев,
В друзей.
Но все же не нужно,
Вот так — через силу
По спискам,
По меткам,
По памяткам слов
Желать благоденствий,
Бояться могилы,
Любить половинно, 
Хвататься крестов.
Не нужно, не нужно 
Молитв, 
Песнопений,
Не нужно трагедий, похожих на фарс.
Я просто иду.
Но мельчают ступени.
Я просто живу.
И вся жизнь — напоказ.
И каждый, 
И каждый руками, локтями,
Зубами, когтями рвет душу на вой.
Зачем?
Для чего?
Я же здесь,
Я же с вами!
Но все же, но все же…
Я тоже живой.

Аль Квотион   

Лег в больницу, взял с собой ноут, подключил МТСовский интернет... Лежу и думаю, что хочу курить, что на улице жарко, что курить хочется, что можно выложить новый стишок, что курить хочу и жарко, что в больнице скучно, что курить хочу и все же будет вам стишок. как-то так)

Теперь скажи мне, что ты видишь?
Когда познание себя
Вдруг стало нищим. 
Стало лишним.
А под тобой горит земля.
Когда все траты и потери
Так безнадежно губят жизнь,
Что ты уже распят, потерян
И обескровлен до души.
Ты в сырь, 
Ты в серь, 
В сирень, 
В сиротство
Кричишь до хрипа о любви.
Не слышат.
Смейся, плачь, юродствуй!
Ты здесь один.
Мы здесь одни.
Когда ты век бежал за эхом,
Стирая сердце до прорех,
И встретил, встретил человека,
Но жалок этот человек.
Когда ты осознал по телу
Всю хрупкость лбов,
Всю хриплость слов.
Всё в мире,
Всё,
Всё опустело.
И космос стар.
И ты не нов.
Все наши судьбы — эпос, хаос.
Все наши свечи — в темноте.
Чертовски мало просто пауз.
Чертовски сильный шум везде.
И бездна смотрит с каждой крыши.
И у нее твой лик, твой взгляд.
Теперь скажи мне, что ты видишь?
Теперь я слушаю тебя.

Аль Квотион  

Ну что же, камрады, с завтрашнего дня у вас начинается отпуск от меня и моих стихов. Завтра я ложусь в больницу на операцию. Будем считать это новым опытом, новой пищей для творчества. За поддержку заранее спасибо, знаю, что кто-нибудь напишет пару добрых слов в дорогу на операционный стол. И спасибо за то, что остаетесь со мной. За то, что все мы - вместе, мои соратники, мои единомышленники, мои друзья.  С любовью, ваш Аль Квотион.

К тебе придет твой лучший день,
Простой, большой, удобный, сытый.
Сотрет со лба озноб, мигрень,
Подарит жизнь. Взаймы. Со скидкой.
Уладит быт. 
Уложит спать.
Залижет боль. 
Заложит меру.
Придет твой день. 
Примерно в пять
Он постучится в твои двери.
Ты спросишь: кто?
Он скажет: я.
Не верь, я — здесь. 
Я жив, я взвешен:
Сто грамм тоски, хорей и ямб,
Одна любовь, одна усмешка.
И скорость — сотни стертых шин
В секунду? Миг? 
И вой набата.
И беспрерывный бег души,
И возвращение обратно.
И слово. 
Как же без него,
Когда вся кожа в буквах дрожи,
Когда я чувствую родство
С травой,
С тобой…
Да с каждым, Боже.
Когда висит в душе петля,
И рот от горя перекошен.
Но кто-то любит и меня,
Как любят стариков и кошек.

Аль Квотион   

Я разметил всю душу штрихами,
Научился уже воскресать,
Но мой ангел устало вздыхает,
И глядит, все глядит в небеса.
Что ты видишь? О чем вспоминаешь,
Когда лето на бледном плече
Пахнет вечностью цвета ромашек,
Пахнет мятным туманом ночей?
Ты стал старше, мой ангел. Стал старше.
Ты сложил свои крылья в комод,
Ты привык к домоседству и кашлю,
Ты не рвешься, как раньше, вперед.
Растерялось недолгое детство,
Растряслось на дорогах земных
Пылью дел и травою бездействий,
Светом чувств твоих, мыслей твоих.
А ведь было иначе. Ведь было?
Память — дрянь, но сегодня я прав.
Мы почти бесконечно любили,
Мы умели подняться, упав.
Мы болтались от места до места,
Не умея оставить следов,
И твои неуклюжие жесты
Становились важней моих слов.
Но я так же тобою любуюсь,
Как тогда, в самый первый восход,
Когда я по оттенку, по вкусу
Узнавал перебор твоих нот.
Ты стал старше. Я, кажется, тоже.
Нам пора уходить со двора,
Расписаться не словом, но дрожью.
Нам пора? Неужели пора?
Впереди — двадцать строчек стихами,
Впереди — наш последний вокзал. 
Но мой ангел устало вздыхает
И глядит, все глядит в небеса.

Аль Квотион  

Кто-то скажет — стихи.
Кто-то скажет — фигня.
А я жил. И порою мне пелось.
От любви, от тоски, просто так, просто для
Быстрых дней, проникающих в зрелость.
И опять, и опять: это спешность всех встреч,
Это трение бреда и быта,
Это слог и порог, это горечь и речь,
Это было когда-то прожито.
Это я в мелочах, это я по ночам,
Это ты — сводом всех моих правил,
Это больно не мне, это больно словам
В том письме, что тебе не отправил.
Ты ведь тоже писала, ты слышала ритм,
Ты вскрывала пределы рассудка,
Ты ходила босая по лезвиям бритв,
И в тебе было — пусто и чутко,
И в тебе было — дымно, церковно, светло,
Я касался плеча, словно храма,
Я губами писал на плече том крыло,
На плече, неподвижном, как мрамор.
Ты молчала, как смерть, ты звучала, как джаз,
А я вновь пеленал нас в бумажность,
В это слово для всех, в это слово о нас.
Кто-то скажет… 
А, впрочем, не важно.

Аль Квотион  

Всю жизнь писал. Всю жизнь играл в слова. 
Всей жизнью я раскрасил эти буквы.
И душу на бумагу срисовал
В цвет неба и со вкусом горькой клюквы.
Я верил отрешенно в алфавит,
В язык людей, аналог вечной бездны.
Но правда в том, что слово не горит,
Не кончится, не сгинет, не исчезнет.
В отличии от лиц, от глаз. От нас.
От нас — живых. А это значит — смертных.
От нас, земных, сгорающих на раз.
От нас, людей, заклеенных в конверты
Судьбы, домов. Как бьются здесь сердца!
Вот девочка. Она так постарела…
Что скажет мне писание лица,
Ее лица? И рук, и лба, и тела? 
И губы эти, их надрез, надлом,
И пальцы эти, тонкие, худые?
Что скажет та, с которой мы вдвоем
Стояли в бездуховной пандемии?
Я слышу вас! От счастья до тоски.
Я слушаю… Молчание и крики.
Все люди — мимолетные стихи.
Все люди — непрочитанные книги.
Я слушаю. Пока хватает сил.
Затем, что проходя по датам века,
Я понял, что я что-то упустил.
Что потерял за словом — человека. 

Аль Квотион   

Мы стали чужими от скуки,
Мы жили почти на излет.
Ты грела холодные руки,
А я опускал свои в лед.
Затем, что горели, горели
И руки, и время, и жизнь. 
Ты плечи замерзшие грела,
Я пел этим людям «держись!»,
Сквозь зубы хрипел «бейтесь насмерть
За право любить и дышать!».
Ты грела озябшие пальцы
И кутала молодость в шаль.
В тебе уже замерли реки,
Стоп-кадр, молчание, век.
А я прыгал в воду с разбега,
Гасил свои мысли о снег.
Мы в души друг другу прокрались,
Но ближе, увы, не смогли.
Глаза цвета вымокшей стали,
Глаза цвета брошенной мглы.
Но все же мы вместе. И в этом
Гармония вечных начал.
Я, видно, останусь поэтом,
Ты будешь заваривать чай.
Ты будешь сушить феном крылья,
Я буду плясать на ветру.
Мы были чужими? Да, были.
Мы станем родными к утру. 

Аль Квотион

Ты прячешь в плед растрепанное пение,
Ты греешь плечи, ты боишься зим.
Ты мне читаешь Блока и Есенина,
А я глотаю горький теплый дым.
Я слушаю твой голос неразборчивый
И город, распростертый за окном,
И шорох крыльев заспанного творчества,
И жизнь соседей в мареве дневном,
Осенних птиц, стихающих, смолкающих,
Свист ветра, гул далеких поездов,
Вокзалы, вздохи вечных провожающих,
И крики ребятни из детсадов.
Весь мир шумит. Я замираю, слушаю.
Он говорит. Он столько говорит…
Он переполнен, пересыщен душами,
Он переводит чувства на санскрит.
И в мире ты. Во всем огромном космосе
Есть только ты. И только у меня.
Я ведь узнал, узнал тебя по росписи
Холодного прозрачного дождя,
По книгам этим, в доме твоем спрятанным,
По точкам дней, взаимно болевым,
По следу, по наитию, по памяти,
По голосу, скользящему в мой дым.
Ты сядешь рядом. Жизнь в одно касание.
Ты улыбнешься. Смерть в единый взмах.
И наше время сложится в молчание,
В котором больше смысла, чем в словах.

Аль Квотион          

Уходит время, оставляя
Следы ботинок на спине.
Следы морщин, следы трамваев,
Следы каракуль в дневнике.
Оно уйдет. Мир станет белым.
И небо, в цвет твоих седин,
Начнет отсчет, начнет обстрелы
Артритной болью всех причин.
И ты закашляешь годами,
Согнешься вдвое от тоски,
А те, кого ты звал друзьями,
С утра пропьют твои стихи. 
Потом забудут. Есть ли что-то
В тебе, о чем им не забыть?
Ты жил собой. Пил чай, работал.
Земной удел. Слепая сыть.
А я останусь. Я останусь.
Мой друг, мы вспомним обо всем.
И мы сошьем из неба парус,
Мы сотворим его письмом
О том, что завтра будет лучше,
О том, что пели, как могли,
О том, что в каждой безделушке
Ума есть что-то от любви. 
О том, что листья вслед кружились,
И осень делалась весной.
О том, что жизнь осталась жизнью.
О том, что были мы с тобой.

Аль Квотион

Закрыть бы глаза. А потом — ничего не увидеть. 
И уши заткнуть. И не слушать любой монолог
О личности, глупости, всех этих инсектицидах
Убивших умение слушать сонаты дорог,
Людей раздробивших на эго-мирки, на куплеты
Пропетые не о любви, а скорей о себе.
Забыть дома мысли и выйти в прозрачное лето,
И долго идти, исчезая все больше во мгле.
И слушать лишь время, скрипящее осью планеты,
И видеть лишь семя посеянных в прошлое слов.
Придумать молчание. Жизненным иммунитетом
От этой людвы, пожирающей вязь пустяков.
И может быть есть красота в вековом мазохизме,
Но все же, пока еще в сердце не все отцвело,
В ответ на широкий размах твоего эгоизма,
Мне хочется стать ничем. Просто так. Назло.

Аль Квотион  

Ты писала, что видишь во мне растревоженный свет,
Это просто восход за спиной. Это я стал прозрачным.
Исчезаю так быстро… Но солнцем до сердца прогрет,
И держусь за любовь, и хватаюсь рассудком за плачи.
Устоять, чтобы жить. Не пропасть, чтобы видеть тебя.
Просто так. Проходящей поспешно по новым квартирам.
Но во мне уже выросло слово, судьбу раздробя,
Сквозь меня виден образ, пускай искаженный, но мира.
Просто видеть тебя. Убегающей к новому дню
И смотреть долго вслед. И не верить, не верить в разлуку.
Просто видеть, как время стирает с земли беготню,
Просто верить в твою молчаливую мирную скуку.
И застыть в промежутке, когда все дороги пусты.
Сзади больше не ждут. У дверей впереди — не встречают.
И слезящимся сердцем, в пространстве, где воздух так стыл,
Вдруг нащупать тебя. И шепнуть: «оставайся, родная».

Аль Квотион  

Мой мальчик, ты живой, скажи мне?
Ты дышишь. Ты еще кровишь
Всей юностью на теле жизни.
В тебе еще ни дна, ни ниш.
Стоишь. В своем сумбурном веке,
Но все быстрее, все жадней
В тебя уже впадают реки
Всех человеческих страстей.
Не умоляй, не жди, не требуй,
Мой мальчик, ты пока что жив.
Ты расплескался вплоть до неба,
Ты половодье, ты прилив.
В тебе все судьбы, все начала,
В тебя впадает рай и ад,
Все радости и все печали,
И ты уже восходишь над.
Над миром плач. Над спящим миром
Слова, слова. Над миром взгляд
Сквозь города. Строкой, пунктиром.
Над древним миром новых дат.
Над миром смех. Он пахнет вишней.
Над миром рушатся мосты.
Над миром песня. Слышишь? Слышишь?
Над опустевшим миром — ты.
Мы здесь останемся чужими,
И мы срастемся до души.
Мой мальчик, ты живой, скажи мне?
Пока что жив. Пока что жив…

Аль Квотион

Замкнулся круг. Настало утро.
Газета, кофе, твой трамвай,
Как ломка после кама-сутры.
И новый день. И новый драйв.
И новая земная скука
Сожмет на горле провода,
И будет брошено мяукать
Душа. И путать нет и да.
А завтра все по той же схеме:
Коллеги, женщины, долги. 
Смотри вокруг, смотри на время,
В нем замыкаются круги.
Круг дня, круг года, круг минуты,
Горячий полукруг плеча,
Круг солнца мчится в круге суток,
Круг света породит свеча.
Ты хочешь вырваться за рамки,
Нарисовать провал, зигзаг,
Из круглолицых пешек в дамки,
Ты здесь чудак, чужак, дурак.
Ты собираешь всю отвагу,
Бежишь от мира по жнивью,
Но ты стремишься каждым шагом
К начальному небытию.
Беги от жажды и сограждан,
Будь беспризорным беглецом.
Беги. До дня, когда однажды
Замкнется круг с твоим лицом.

Аль Квотион   

Нам много дано. Но и отнято — много.
И знаешь… Тем легче душе
Ходить, не касаясь земли, по дорогам,
Шептаться в дверях с улыбнувшимся Богом,
Плясать босиком на ноже.
Отмерено боли. Отмерено счастья.
Отмерено пыли в глаза.
И женщина с птицей на тонком запястье,
И бледные шрамы, все будет случаться,
И будет о чем рассказать.
Ты только запомни, что время — бездомно,
Что время бежит по пятам,
Храни в своем сердце безмерно огромном
И радость, и слезы, и шутки, и кому,
Присущую этим местам.
Храни своих близких. Храни своих дальних.
Так много на свете потерь.
Но после ты скажешь, в конце ожиданий,
О всем, что забрали и что тебе дали.
В конце будет Слово. Поверь.

Аль Квотион

Я не мотался по церковным службам,
Я свечи не скупал у алтаря,
Не бился в лики лобным полукружьем,
По памяти молитвы вознося.
Меня учил не патриарх, а Гёте,
Я в Пушкинских писаниях тонул.
Я болен словом. Я им сшит, обметан,
Я песни подаю друзьям к столу.
Я причащался Борхесом и Бахом,
Я пост держал среди горящих книг,
Верлен мне стал наставником-монахом,
Я Бродского пророк и ученик.
По головам, разбитым старой верой,
Бездумию, бессловию времен
Ползет не мудрость, а скупая серость
С прорехами почти святых имен.
И пусть толпа не чувствует подлога,
Пусть ищет жизнь у полых муляжей,
Но все же неизменно ближе к Богу
Обычные стихи живых людей.

Аль Квотион  

Другие все звали меня на свет,
Роняли тепло из шали,
Шептали у горла: «какой поэт»
И чем-то горячим дышали.
Другие стелили мне пух и мох,
И ждать обещали долго,
Спускали на кожу то вздор, то вздох,
И плавал по коже холод.
Но только она танцевала так,
Что море вставало дыбом,
Так зрела, что век становился наг,
В ней бились и жизнь, и гибель.
Она хохотала и мир горел,
Ровняя богов и пьяниц.
Я жил для нее. Для нее я пел.
Страдал и в запев смеялся.
Другие все жались к сквозной груди,
И капали в раны зелье,
Баюкали сном, пьянили в пути.
Она вызывала похмелье.
Она била правдой, насквозь, под дых,
Безжалостной, но настоящей.
Смотрела мне в спину, как смотрят в стих,
Бросала: «будь сильным, мальчик».
Стояла с улыбкой на злом ветру,
И резала душу на песни.
Однажды я ради нее умру.
И ради нее воскресну.

Аль Квотион

Закроешь окна. Станет пусто.
Ты жил — как-будто бы не жил.
Не бил лед сердца, в кровь, до хруста,
И не гасил дождями пыл.
Ты скучный фильм. Строка до морга.
Судьба, как ты порой бедна… 
Здесь нет ни боли, ни восторга,
Здесь жизнь исчерпана до дна.
Ты просидишь в кино весь вечер,
Ты навестишь во вторник мать,
Потом покуришь на крылечке,
И вдруг захочется сбежать.
Туда, где ярко, жарко, тесно,
Где птицы бьются с криком в медь,
Где муза прячется в телесность,
Но ты так жаждешь о ней петь.
И стонет небо под загаром,
И страсть спешит в утробный рык,
Ты дышишь миром, красным паром,
Сквозь стиснутый от слов кадык.
Бросай счета, ключи, таблетки,
Покинь, полвека снов спустя,
Тот разум, что по сути — клетка,
Те дни, что в корне — пустота.
И если будет страшно — кайся,
И плачь, когда придет беда,
Но ты назад не возвращайся,
Не возвращайся никогда.

Аль Квотион  

Ты пишешь сонеты с ошибками,
Тоскуешь о чем-то большом,
В молчании долгом осипшая,
В погоне за новым грошом
Уставшая, тихая, слабая,
Но с нотным листом на плече.
Ну что тебе с этими бабами
Скулить о банальной мечте?
В тебе начинается будущность,
В тебе расширяется мир,
Не тот, опостылевши-будничный,
Не тот, взятый сном на буксир.
Ты песня, ты слово, ты музыка,
Таким все пределы тесны.
В любом твоем жесте — разнузданность,
Но в сердце — начало весны.
Ты длишься, звучишь, продолжаешься,
Ты в каждом грядущем окне
Портрет состраданья и жалости,
Проросший любовью вовне.
Ты новое, ты продолжение
Всего, что писал я в блокнот.
В тебе — бесконечность движения,
В тебе — беспорядочность нот.
Ведь даже на почве усталости,
Порой вырастают цветы.
И там, где я был только замыслом,
Теперь воплощаешься ты.

Аль Квотион