Садитесь, грейтесь, угощайтесь чаем, разбирайте осенние пледики и превращайтесь в настоящих, теплых и живых людей, потихоньку сбрасывая бесконечные маски исполнителей толпы. Я всегда рад гостям, я расскажу вам историю. Чай согрел руки? Пледы достаточно уютны? Тогда, дело было так: 

Прошлые выходные оказались на редкость солнечными, теплыми и удачными, в связи с чем я пошел, конечно же, гулять. Если честно, то слегка подзабив на послеоперационные предписания строгого доктора, который хоть и внятно мне объяснил, что операция прошла не так уж удачно, как хотелось, и "стисни, мой мальчик, зубы, боль пройдет", но его авторитет все же уступил последним теплым дням - и я пошел шляться. Скорее всего, я просто не умею жить в покое, тем более лежа - разбежался однажды, сбегая вниз по пригорку, да так и не могу остановиться, все бегу куда-то, все дышу жадно, все смотрю на солнце и все еще чертовски влюблен в жизнь. Которая меня большей своей частью все же радует. Вот и в этот раз - я шел по улочке города, шел не один, вокруг вертелось, отчаянно цепляясь в джинсы и что-то вереща маленькое неугомонное существо с замашками ангела и характером чертенка, которое я по привычке называю своей дочерью. А на тротуаре стояла женщина, она уже собиралась уходить, когда нагрянули мы. И у женщины был целый аквариум чего-то маленького, зеленого, забавного и постоянно двигающегося. Я не любитель заводить домашних питомцев, за прирученную жизнь мы в ответе, в ответе строгом, а я - все же слишком разгильдяй, слишком всегда в пути, чтобы вешать себе якоря чужих сердечек. Пусть маленьких, пусть не человеческих, но все же самых настоящих. Но ведь бывает так, что случаются чудеса, правда? Вот и в это раз, представляете, споткнулся прямо перед этим аквариумом и выронил кошелек. А тут ветер налетел - не просто ветерок, а почти сказочный ураган, и совершенно ветрено, не задумываясь ни о чем, как любят делать силы природы, взял и вымел из кошелька прямо на прилавок нужную сумму. Я даже удивиться не успел, но у меня есть подозрение, что этот ветер - был продуманным планом моего ребенка, склонного не только верить в сказки, но и каким-то удивительным образом делать их явью. В итоге я, внезапно для себя, стал счастливым обладателем черепашонка. Но на этом история не закончилась. Неделю я рассматривал аквариум и его обитателя, и по распространенной привычке всех людей, сравнивал, конечно, с собой. В связи с чем пришел к выводу, что черепаху наверняка грустно быть таким одиноким в большом аквариуме, он скучает, и вообще ранняя осень такой сезон, когда мне хочется видеть везде любовь и дружбу, это помогает мне встретить долгую зиму и пережить ее. Другими словами, сегодня я пошел в зоомагазин и купил второго черепаха. Вроде бы им веселее там вдвоем. Или я снова сужу по себе? Короче, дочь моя счастлива, я сам ковыряю пальцем мотыля и усмехаюсь, а жизнь - продолжается. И скоро раскрасит мир яркими оранжевыми красками, и пусть она будет прекрасной и легкой. У каждого из нас, включая двух лупоглазых черепашат, моих новых жильцов. 

А вот и один из моих новых друзей, второй пока отказался фотографироваться, прикрылся тиной и делает вид, что его нет, но я это исправлю:

А ты ненавидишь себя,
Замученный скудостью быта,
Всю жизнь свою вскользь, второпях,
Всю жизнь свою — полуубито,
Пытаясь найти кислород
Для вечно голодного сердца.
Но каждый твой день — эшафот,
Под ритмы беднеющих терций.
Тебе остается ланцет,
Срезать им свой выдох пробитый,
И жажду проснуться, прозреть 
Глушить неразбавленным спиртом.
Тебе остается кровать,
Где можно по заданной смете
До зла равнодушно ласкать
И трахаться только при свете.
Озноб проползет по вискам,
Судьба заиграется в счеты,
Сбежать бы построчно к чертям,
Но завтра опять на работу.
Задачи, усталость, режим,
Любовь — как случайные шашни,
И некогда, некогда жить,
И сдохнуть — по-прежнему страшно.
Ты мог бы еще изменить,
Хоть что-то. Сорвать занавески,
Сорваться от слов и обид,
Сшить счастье из жалких обрезков,
Бунтуя, страдая, грубя,
Разбить вековую зеркальность.
Но ты ненавидишь себя,
И это до боли…
Банально.

Аль Квотион   

Попробуй жить наощупь,
Интуитивно слышать
Как дождь вбивает в землю
Симфонию небес.
И по осенним рощам
Стопами полустиший
Ступай, как по экземе,
Лечи их всем, что есть.
Словами, снами, силой,
Желанием свободы,
Тревогой и капризом,
Лечи, бинтуй собой
Все то, что износилось:
Траву, сердца, народы,
Всю листопадность жизни
Конечной, стиховой.
Чтобы сложив аккорды,
Чтобы забыв этюды,
К последнему антракту
Сбежав по буквам нот,
Поверить, что post mortem,
Хоть что-нибудь, но будет,
Продолжится хоть как-то,
Хоть кто-нибудь, но ждет.

Аль Квотион   

Я, конечно, согласен молчать, когда слово — излишне,
Отражаться в твоем загорелом от жизни плече,
Это осень в душе, это смех с послевкусием вишни, 
Это желтые листья стихов на губах скрипачей.
Я согласен стрелять, но оставлю себе холостые,
Я согласен собою раскрасить твой млечный досуг.
И не важно, что будет: война ли? стихи ли? холсты ли?
Я согласен довериться речи блуждающих рук.
Я согласен не быть, превратиться в пробел, в мезоатом,
Срезать свой эгоизм с полустона, как боль, как абсцесс.
Но когда ты была мне нужна, тебя не было рядом,
Тебя не было рядом, в отточенной близости, здесь.
Но ведь дело не в том, что чужая, не в том, что забыла,
И не в том, что с годами пустеет желаний мошна,
Отражаясь все более плоско в лице и чернилах.
Дело в том, что ты мне постоянно, как воздух нужна.

Аль Квотион  

Тебе снится мир без эпитетов,
Реальность движения тел,
Где души до душности выпиты,
Где разум до разного зрел.
Где в каждой строке — отражение
Грядущих времен и морщин,
Где теплые книжные женщины
Листают бумажных мужчин.
Тебе снится небо без прошлого,
Тебе снится ямб и не-явь,
И целостность этого крошева,
И я, иногда снюсь и я.
Но если за это безумие,
За взгляд в обнажившийся мир
Под игом трехмерных сказуемых,
Бросаемых пищей в тандыр,
За честность осеннего проливня, 
За брошенный жизни «vivat»,
Я брежу тобой, я влюблен в тебя…
То значит, я сам виноват.

Аль Квотион  

Настанет время для потери,
Целуй, целуй, срывайся в бег,
Настанет час тоски и веры -
Узнать, как хрупок человек.
Как он восходен, как проходит,
Как слаб от слов, как наг от нег.
Запоминай. По снам, по коде
Мелодий сердца, дрожи век.
Люби-жалей, пока не поздно.
В осенней жухлости аллей
Его покой, его нервозность
Люби-жалей, люби-жалей.
Пока не станет долгим светом
Его сквозной, спешащий век.
Люби-жалей. Не злись, не сетуй,
Смотри: не вечен человек.
Пока он здесь и неотъемлем
От дней твоих, твоей войны,
Пока не упадет на землю
Он у простреленной стены.

Аль Квотион    

Родная, наши дни — свыкание с зимою,
Седая благодать осенней чепухи,
Лирическая блажь в которой я не стою
Венчания на жизнь и долгих панихид.
Хотя ты хороша в кленовом камуфляже,
Когда твой томный взгляд сползает на прицел,
Когда любой твой вздох становится бумажным. 
Любовь, она, по сути,- внеплановый расстрел.
Смотри всегда вперед, и помни — мир оболган,
Стань пулей сентября, и будь такою впредь,
Стреляй всегда в упор, не целься слишком долго,
Я не умею ждать, я не люблю терпеть.
Ведь и последний дождь — достойная награда.
Не закрывай мне глаз, прикусывай губу,
Я знать хочу в лицо какой бывает правда
И, видя палача, любить свою судьбу.
Мне хватит полутьмы и хватит полусвета,
Стреляй словами в лоб, стреляй быстрее, ну!
Но я в который раз изобретал поэта,
Пока наш шумный век изобретал войну.

Аль Квотион  

Тебе хотелось жить. Но жизнь сжимала жгут
На горле у любви, выдавливая хрип.
Разложена постель. Но: время, деньги, труд.
И вечный недосуг, и вечный недосып.
Тебе хотелось жить. Но не хватало жил,
Они рвались на раз и шли для новых струн.
Ты пел и обнажал, ты пил и ворожил,
А мир кричал «ура» с заштопанных трибун.
Тебе хотелось жить. Спины сухая жердь
Ломалась от стихов, сгибалась от мехов.
Ты так хотел сбежать, но пахла твоя смерть
Не небом от руки, а терпкостью духов.
Тебе хотелось жить. Тебя бросало в жар,
Ты бился в духоте однообразных дат,
Все ставил на потом, все превращал в базар.
Тебе хотелось жить, но приходилось ждать.
Тебе хотелось жить. Всего-то: просто жить.
Любить ее лицо, смешить ее печаль, 
Идти своим путем по правде и по лжи.
Тебе хотелось жить.
Как жаль.

Аль Квотион   

Проснешься: кофе, новости, мигрень,
Обычный полубред, обычный день.
И надо бы ожить, но как-то лень,
И смысла нет, и мысли набекрень.
К полудню ты становишься мудрей.
Вся жизнь твоя срослась в тугую сеть,
И ты способен, царствуя над ней,
Светло и вдохновенно сатанеть. 
Под вечер — межпланетный апогей,
Конфликт миров, скандал, прощенье, секс.
И даже хорошо, что так — больней,
Но чувство жизни входит в каждый текст.
А ночью разбавляешь соком спирт,
И новый облик истины готов:
Ты слово, изменяющее мир,
Но ты и мир, не требующий слов.

Аль Квотион   

Смотри, мой друг, в начало этой осени.
Смотри, мой друг, смотри вокруг и вверх.
Стоишь один. Над пропастью. На осыпи.
Устав от взяток, от проблем и стерв.
И жизнь скучна. И не найти причины
Зачем дышать. Зачем искать в себе
Свободу плахи и тюрьму рутины,
И смысл в разбазаренной судьбе.
Тот смысл, что становится бессилием
В попытке изменить других людей,
Порвать свои стихи на сухожилия
И свить из них иную форму дней.
Смотри, мой друг, без боли и без гнева
На мир, где ты любил и умирал.
Смотри, мой друг, за стенами есть небо!

И правда, есть. Как странно… Я не знал.

Аль Квотион   

Исписанными желтыми страницами 
Осенних листьев и осенних лиц
Мы станем завтра. Плакать? Веселиться ли?
Бежать до новых мысленных границ?
Любить или вернуться в одиночество,
И молча видеть, как тоскует век,
Как Богово немыслимое зодчество
Ломает неуместный человек.
Мы потеряли что-то между смыслами.
Душа ушла, в бездомный дождь ушла.
Бог прячется, как только слышит выстрелы,
И в мире наступает тишина.
И в мире все — непонято, не принято,
И в мире мы — чужие для чужих.
И мир разрезан по законам прибыли,
И в мире я — над пропастью во ржи.
А в пропасти — глобальная кастрация
Ума и чувств. Постой, останься тут.
Бог умер? Скальпель. Свет. Реанимация.
Рот в рот. Вдыхая жизнь и красоту.

Аль Квотион   

Пару строчек зимы — это все, что тебе обещаю.
Пару строчек снегов, пару строчек веков и грехов.
Пару строчек лишений, мишеней, прощений, прощаний,
Пару строчек, написанных рябью стареющих слов.
Опоздает письмо. Время сложится в лед и застынет,
Превратится в итог и исток, в бесконечный вокзал,
На который надышит слежавшийся к вечеру иней:
Опоздали стихи. Опоздали. И ты опоздал. 
Это выстрел судьбы, это выстрел, оставшийся в прошлом,
Чтоб догнать и убить тебя здесь, на руках у зимы. 
Это самая крайняя, самая злая оплошность.
Это голос из тьмы, это плачущий голос из тьмы.
Это чувство вины. Это смотришь кругом обалдело,
А вокруг — это жизнь, это ночь, это ты и толпа,
Это небо вокруг, это звезды, и нет им предела.
Это люди вокруг. Все чужие и нет им числа.
А на рельсах — слова. Их читатель не совесть, а поезд.
А на рельсах — слова, лабиринт кровеносных систем.
Пара строчек зимы. И под ними — знакомая подпись. 
Пара строчек зимы, не прочитанных больше никем.

Аль Квотион  

Скажи этим людям о том, что ты знаешь истину,
Вбивай свою правду в податливость, в мягкость лбов,
До крови, до рева, до рвоты словами в письменность,
До шрамов ума, до душевных больных рубцов.
Пусть верят, как ты. И пусть любят, как надо, правильно.
Разуют глаза и увидят — вокруг стена,
И люди, все люди, от прадедов и до правнуков
Глупцы. Всем им боль одна и юдоль одна.
Скажи, что вокруг — война, что вокруг все сумрачно,
Надежда подохла вчера. Не успели спасти.
И ценность осталась одна — добежать до булочной,
И влипнуть судьбой в экран. И уснуть к шести.
Что Бог подписал наш мир молчаливым прочерком.
Что ночь началась и не будет другого дня.

Но жизнь — это зал зеркал, амальгама, тест Роршаха,
Ты видишь в ней только то, что внутри тебя.

Аль Квотион

Проступает в глазах ребячество,
Как ни прячу, ни крою в грусть.
Потому и глаза — горячие,
Потому нараспашку — грудь.
Все вокруг еще двойственно, девственно,
Все вокруг — семь шагов на гриф.
Потому-то и снится детство мне,
Что тот мальчик остался жив.
Тот, казавшийся давним, пройденным,
Тот, бежавший по брызгам луж
Через сломленный и соломенный
Сухостой измельчавших душ.
Может, стоит ему довериться,
Закатать рукава, запеть
И в улыбку шального месяца
Вцеловать листопадов медь.
А под вечер — сбежать на улицу,
Где аптека, фонарь, на ту.
И поверить, что все окупится.
И придумать себе мечту.
Просто так.
Не на ты, на я.
И придумать себе — тебя.

Аль Квотион   

Окно открыто. 
Дует ветер.
Окно в душе моей сквозит.
В нем виден мир.
Он чист, всесветен,
Он неразменен, неразлит.
Ты собираешь в сумку солнце.
Да, я возьму его с собой.
Оно — предсердие эмоций,
Оно — преддверие, предбой
Любой судьбы.
Еще? Сложи мне
Немного нот, 
Немного слов.
Ведь ими мы свой век вершили
В застенках пыльных городов.
Сложи мне скорость. 
Сто по встречной.
Брось в сумку весь беззвучный крик.
Любовь? Любви подвластна вечность.
И рядом с нею жизнь — лишь миг,
Она дается так, впридачу,
В довесок, в досыпь той любви.
А знаешь, брось еще удачи.
И оставайся.
И живи.
Мой поцелуй — в твоей ладони.
На память.
Ну! Не плачь, не трусь.
Я был в раю. Дорогу помню.
Не провожай, я доберусь.

Аль Квотион  

Закончится лето. И Бог с ним. Начнется осень.
Ведь ты ее любишь. Я вижу в твоих глазах
Небес остывающих лунно-немую проседь,
Я слышу в душе твоей предлистопадный «ах».
И я нарисую свой рыжий закат и птицу
На голом твоем, на божественно голом плече.
Нам этого хватит — ожить, превзойти, влюбиться.
Нам этого хватит, нам этого — больше, чем.
И слово в нас будет. Одно. Нам не нужно многих.
Одно, лишь одно, но важнее на свете нет.
И дождь будет скоро. Просторный, смешной, кленовый.
И дождь будет скоро. Осенний, звездный — тебе.
Дождись. Как эскиз времен на холсте живописца
Ждет томные, самые зрелые светом штрихи…
А мы, словно дети, все пишем друг другу письма,
И все притворяемся, будто это — стихи.

Аль Квотион     

Вползла ко мне в душу, всю грудь расцарапала,
Свернулась, уснула. Я только вздохнул,
Как в горло — интимность. Нагая. Две капсулы.
И тянется сладкой помадой до скул.
Инъекция чувств — чтобы сердце забилось,
Рот в рот — ностальгию по жадным губам.
И меткие пальцы, уверенно, с силой
Уже прижимают ее. Не отдам
Ни гари, ни горю, ни боли, ни убыли.
Она меня лечит. Духовно. Собой.
Вдыхает весь мир. В полумыслие? В губы ли?
И скальпель по коже — лиричной резьбой.
Разряд красоты, восемь кубиков творчества,
Огонь внутривенно, озноб по груди.
Из сердца все пьет — до небесного, дочиста.
Но с ней я как-будто уже не один.
Но с ней мне — что в ад, что на небо, без разницы.
Но с ней я могу оставаться собой.
Слова отражаются, время смеркается…
Такая у нас, что поделать, любовь.

Аль Квотион   

Так и живешь. Спишь один. Скучаешь ли?
По кареглазой, циничной, письменной,
Между болезнями и печалями,
Перебирающий зерна бисера
Слов и идей. Все о ней. О чем еще
Здесь можно думать, в постылом, будничном,
Загнанном в пот, в летаргию поприще,
С долей бессильной надежды в будущность.
Только о ней. Недопетой, выпитой
В ритме всего одного дыхания.
Только о ней. До предела выгнутой
Статусом вечного недосыпания. 
Как она там? Смотрит сонно, сдавленно,
Учится жить, как всегда, безмолвствуя.
Утром будильник — как разум саваном,
И черный кофе — как выстрел в голову.

Нужно вернуться. Согреть горячими
Пальцами. В рот ей вдышать слова
Важные, новые, щедрые, зрячие.
Нужно вернуться. Скучаю. Да.

Аль Квотион  

Назначена встреча. Пора закрывать глаза.
Пора паковать слова в целлофан груди.
Пора заглянуть в того, кто остался за.
Пора отрывать свой след от лица земли.
Собрать свои страх и боль, свои смех и стяг,
Сложить их в рисунок, в целое, в правду, в жизнь.
И вместо цветов, пробивавших пути в камнях,
Нарезать бумажных птиц из своей души.
Обнять сонный мир. Это важно. Понять, обнять.
Снять с неба решетки дней, распустить жгуты.
Пора видеть все иначе, на новый лад.
Пора признавать, что любовь — это все же ты.
Назначена встреча. Давай помолчим сейчас. 
Не будем спешить и на нервность менять покой.
Успеем. Взлететь, проснуться, прозреть, пропасть.
Нельзя опоздать на встречу с самим собой.

Аль Квотион   

Я тот, кто не здесь. Я из тех, кто проходит мимо.
Едва задевая крылом паутину дней.
Я тот, кто остался вовне, между сном и миром,
Я до или после, но вечно — среди людей.
Ругалась любовь, чертыхалась и крыла матом,
Кривила помаду, текла черной тушью в грудь,
И сердце сводила мне так, что выл каждый атом,
Потом остывала, спекаясь в тоску и нудь.
И Бог собирал с нас долги до рубля торгашно,
И ангелы-скупщики сыто смотрели вниз,
И старость скреблась. Боль в предплечье, усталость, кашель.
А может быть, это не старость, а только жизнь.
И злой фанатизм под вуалью икон нательных,
И зев пустоты под оберткой прекрасных слов
И кто-то еще из имен, что меня хотели,
Из рук этих жадных, из этих пустых голов.
 
Да много их было, желающих выпить дочиста,
Пожрать, подстрелить, взять себе, уложить в траву,
Но я все равно остаюсь человеком творчества,
Оно не отдаст, не отдаст меня никому.

Аль Квотион