Сегодня набрал охапку
Опавших осенних песен.
В квартире — темно и зябко.
Под небом — весь мир словесен,
Под небом — светло и пусто,
Под небом — кричи и смейся.
Вчера все казалось грустным,
А завтра я буду весел.
Сегодня я где-то между,
Растекся душой по миру,
Стихами пророс сквозь одежду,
Раздал себя на сувениры,
Где буквой, 
Где строчкой, 
Где словом,
А только всегда ведь — в души.
Сегодня я стану новым,
А завтра, возможно, нужным.
Все двери в груди открыты,
По венам проходят люди.
Все прошлое — в кровь избито,
И в будущем будет трудно.
Но, знаешь…
До самой развязки 
Под небом — легко и чисто.
Так брось мне рассказывать сказки,
Что жизнь не имеет смысла.

Аль Квотион   

До встречи, брат. Ее не долго ждать,
Когда стихи уже легли на шею.
Встряхни рюкзак, заправь за ухо прядь.
Я бы отпел, но ты и сам умеешь.
Вот твой вокзал. Он слово, он перо
В заплечной схеме звездного покрова.
И поезд ждет. Смотри, как он багров
От человечьей, смертной нашей крови. 
Ты обернись, мы жили прямо здесь,
В любую хмарь орали под гитару.
И было строк — вовек не перечесть.
И был нам срок — до крайнего удара.
До встречи, брат. Замолви пару слов
И за меня. Скажи, что пел, как слышал.
Что не ходил поверх чужих голов,
Был рад всему. Ел хлеб, растил сынишку.
Что целовался жадно, сгоряча,
Ценил друзей, любил свою девчонку,
А под конец зачем-то одичал
И вместо славы выбрал отчужденность.
До встречи, брат. До новых мостовых.
До скорых вех, до будущих бессилий.
Но ты спроси там у своих святых,
Спроси у них за что тебя убили. 

Аль Квотион  

Все люди — мое отчество и певчество,
Все здесь, от февраля и до рубля,
Но стоя по колено в человечестве,
Мне хочется смотреть лишь на тебя.
Затем, что остальные здесь — ненужные,
Пустые, исковерканные лбы,
Живущие от завтрака до ужина
В отрезке от прицела до пальбы.
Затем, что остальные не пришились мне
К изнанке измочаленных висков,
Ни к выкрику, 
Ни к выдоху, 
Ни к вышагу,
И, кажется, не стоят даже слов.
Возможно, это в чем-то даже правильно,
Смотрю в тебя сквозь лиц метельных фирн,
Сквозь ум и глупость, 
Сквозь грехи и праведность,
И взглядом этим связываю мир.
Бинтую, пеленаю.
Что есть творчество?
Попытка убаюкать жизнь в стихах,
Попытка жить сквозь певчество и отчество
И в пол строки — разменная тоска.
Ты разреши — лицом в твои горячие,
Дарующие право быть собой
Ладони.
Что мы знаем?
Что здесь значим мы?
Не спрашивай.
Молись, люби и пой.
Закат. Притушен свет. Окно. Чернильница.
И люди. Здесь так много, много их.
Весь век шумит вокруг, растет и ширится.
Но ты живешь во мне.
И нет других.

Аль Квотион  

Вот так и останусь — по белому
Печатным, безличным почерком.
Я, кажется, что-то делаю,
Да только все мимо. Отче мой,
Седая химера словесности
Склонила до срока к праздному,
К пустому, досуже-местному
Стишку за промокшей пазухой.
И все, что потом запомнится -
Не песня, а в горле влага.
Свободней остаться в бездомности
И жизнь собирать на бумагу.
Мудрее расшить тем бисером
Совсем облинявшие стены.
Светлее допеть до истины
И молча покинуть сцену.
И в путь. До ума, до бледности,
Да поступью прямо к осыпи,
До светлого праздника бедности,
В кружении новой осени.
В конце ты поймешь по крестикам,
На сотню, смотри, гектаров:
Когда умирают ровесники - 
Наверное, это старость. 

Аль Квотион  

Осенний я укутался дождями,
Мне в них тепло, как в прожитых руках.
Мы отвечаем за свой выбор сами.
И я отвечу. Небом на плечах.
Тем листопадным, стынущим, голодным,
Что вновь укроет листьями весь мир,
Все наши дрязги, всю эту бесплодность
Ничтожных дум в ничтожности квартир.
Все эти склоки, жалкие, пустые,
Что тлеют в хлам тряпьем на пустырях
Душевной, самой страшной гипоксии,
Где в лицах проступает злоба рях.
Укроет язвы ссор и эгоизма,
Засыплет желтым скалящийся дуст
Цинизма, вандализма, реализма.
Пусть будет осень. Пусть. Ты слышишь? Пусть.
Осенний я. Желание стать птицей,
Любить сейчас и вновь не опоздать,
И даже в ряхах все же видеть лица,
И падать в осень, будто бы в кровать.
Нам дан весь мир. И нами он потерян.
Потерян мир, потеряны и мы.
А я все жду, когда начнется время
Людской неравнодушной доброты.

Аль Квотион  

Пиши себя. Вбивай построчно
Всю жизнь гвоздями в доски слов.
Все мысли в почерк, в прочерк, в точку,
Все чувства в буквы, в корни, в слог.
А накричишься до печали 
Всем простакам, всем дуракам,
Возьми-ка штопор, выпьем чая
И разбежимся по рукам. 
И жизнь пожрем. Как тля, как вирус,
Как кровь зверья сосет блоха,
Чтобы узнать и вкус, и привкус,
А после — выплеснуть в стихах.
Чтобы потом потомки ахом
Встречали наш нетленный прах
Со всей душой, со всем размахом,
Чтоб до нутра был этот ах.
Ползи в метро, садись в маршрутку,
Беги, беги по городам,
И каждую свою минуту
Люби как женщину, как храм.
Читай в глазах про дом и моду
На всю потрепанность любви,
Про цены дней в начале года,
Про скидки в смерть в конце земли.
Ведь это счастье — быть поэтом, 
Намазывать себя на хлеб
Всего большого лазарета
Людей. Где и людей-то нет.
Пусть дух твой требует восстаний,
Мятежный дух, совсем дитя.
Но ты когда-нибудь устанешь
Смотреть все время лишь в себя.

Аль Квотион   

Помятые руки, билеты на поезд
И пыльный до хриплого голос.
Весь мир превращается в пение, 
В посвист,
А ты превращаешься в космос. 
Иду от войны. Полумертв, полусломан.
Войны бытовых идеалов.
Иду до черты, до провала, до слова,
По карте глагольных вокзалов.
До ручки, до боли, до жизни, до края,
До рваных сосудов, до судеб.
Война как война. На таких умирают.
Но знаешь, там тоже есть люди.
И каждая жизнь — как короткометражка
О вновь не случившемся чуде.
Обычные люди. Пьют чай и бьют чашки,
И любят. Мне кажется, любят.
Там рано и поздно, там много и мало,
А здесь — две секунды до пульса.
Скажи, ты ждала? Расскажи, ты скучала?
Открой, я пришел, я вернулся. 

Аль Квотион

Это даже не грусть, это даже не горе,
Это жесткий вопрос в сухожилиях дней,
Это твой прейскурант у судьбы-сутенера,
Это ты в лабиринте людей и идей.
В этом поиске цели — налет недоболи,
Исступленность лица, недосып, недосуг,
В этом поиске смысла уже не до голи
Полупьяных страстей. Не до рук, не до сук.
Пролетай, пролетай по отчизне и жизни
И ищи, и ищи себя в стопках домов,
В этом поиске слов, в этом поиске смысла,
Оправдания разума в скобках голов.
Потеряешь рассвет, потеряешь утробность
Материнского неба над выкриком «пли».
Падай. 
В поры опор, в благоглупость и пропасть,
В растревоженность губ безымянной любви.
Здесь взросление духа похоже на бойню,
Здесь рождение — смятый в пеленках билет
В апогей суеты между мной и тобою,
В эти поиски смысла,
Которого нет.

Аль Квотион   

Ну что ты, брат мой, загрустил?
Стихи, стихи… Они не стоят
Заросших памятью могил
И нервов, вышедших из строя.
Твоих травмированных рук,
Творящих небо на бумаге.
Они не стоят даже букв,
Они не стоят даже знака.
Ты лечишь душу тишиной,
Но в гамаке утрат и споров,
Уже седой, уже больной,
Ты все же слышишь в себе море.
И грудь твоя тесна, узка,
Ты лаской лечишь горб бессонниц,
Но та же мертвая тоска
На лицах всех твоих любовниц.
А женщина — почти покой,
Она тебя, конечно, лечит
И гладит сломленной рукой
Твои изломанные плечи.
Но только ты уже не рад.
Стихи, как прежде, просят перьев.
Давай напьемся, что ли, брат?
Напьемся жизни перед смертью.

Аль Квотион   

Через бордель и кладбище,
Смятое долгой тяжестью,
Тело твое уставшее
Падает в снег бумажности.
В эти блокноты, записи,
В эту метель поэзии,
Где ты однажды заперся
От подлецов и бездарей,
Где из всего обжитого
Слов и условий общества:
Горечь лица убитого
Над буреломом творчества. 
Шей из душевных лоскутов
С веком своим свидание.
Господи, мир наш — госпиталь,
Раны бинтует ранние. 
Шей вдоль по шее строками,
Туже петлю затягивай.
Тень над тобой. Но рока ли?
Или руки протянутой?
Всматривайся до окрика
В эту тайгу страничную,
Где твоя муза — облаком,
Прямо над безразличием.
В эти чертоги праздного,
В ломанность губ впадавшие,
В эту соборность разума,
Через бордель и кладбище.

Аль Квотион  

Девочка Герда, ты знаешь, я часто писал,
Складывал слово из льдинок. Но это не вечность.
Это грядущей зимы растворенный крахмал
В лицах людей. Это ветер. Сто двадцать по встречной.
Это закон хрусталя — быть прозрачным до дна.
Это закон пустоты — не отбрасывать тени.
Это взросление сердца, его белизна.
Это умение встать после многих падений.
Девочка Герда, я просто влюблен в этот снег,
Он — панацея от жара в груди, понимаешь?
В ритме работы, рутины, врагов и коллег,
Он, изменяющий мир, обещание мая.
Он — апогей перемен через вещность идей,
Он — откровение неба, дословие, гнозис.
Падает снег. С каждым мигом дышать холодней.
Он — то, что было до нас. И останется после.
Впрочем, не важно. Симфонии зим не для тех,
Жадно хранящих очаг после окрика «поздно».
Девочка Герда, живи. Дольше всех, лучше всех.
Девочка Герда, живи. Вспоминай. Не замерзни

Аль Квотион  

Ты смотришь в окно. Там бегут по дождям прохожие,
По осени, сини небес, по рукам дорог,
И падают листья, и падает время под кожу им,
И пишет судьба на их душах изгибы строк.
Там плачет любовь, обнимая свое одиночество,
И падает снегом в работу, в тот блат и быт,
В котором нет места для нас, для нее, для прочего,
Который распишет морщинами наши лбы.
Там полночь стихов, там начало всего неспетого,
Там песни стареющих лиц, голоса мостовых,
И ангел, одетый зимой, как всегда, по-летнему,
И ангел, раздетый до крыльев, угрюм и тих.
Там бродит твой мир, поднимает на солнце карие,
В которых восходит рассвет через весь трагизм.
Там снежная степь, там туман и в полнеба — зарево,
Но все же иди, потому что там выход. В жизнь. 

Аль Квотион  

Я буду тебя ждать. Пока весь мир
Бежит на свет, не различая света. 
Пока все спят в обносках тех квартир,
Что пеленают душу по макету
Тоски и скуки, муки и доски,
Прибитой к изголовию свободы,
Что превращают мысли в адрески,
Но адресатов нет. И нет исхода.
Я буду тебя ждать, пока война,
Война в душе становится вдруг зримой,
И как всегда — до жизни голодна,
И просит жертв, и стелет оземь дымом.
Пока возможность видеть мир, как есть,
Горчит во рту, бинтуя тело в старость,
И пришивает крылья, как протез,
К тому, что от судьбы моей осталось. 
Я буду ждать. Услышишь — приходи.
Я буду ждать до точки, до могилы,
Пока не смоет дождь мои следы.
Я буду ждать. Тебя. Пока есть силы.

Аль Квотион  

Говорят, он жил здесь, вблизи, где-то вниз по улице,
Вечерами выгуливал в парке свою тоску,
И считал, что глаза людей так легко рифмуются
С белоснежным небом, приставленным дулом к виску.
Он заваривал чай из звезд и ругал повседневщину,
Рисовал в траве портрет из своих следов,
Говорят, он любил горожанку, простую женщину,
И вписал ее в вечность посредством обычных слов.
Говорят, он отрезал боль и отнес на мусорку,
И вся жизнь была, как бег, как пожар, цейтнот.
Говорят, что он слышал мир, как мы слышим музыку,
Говорят, он видел в людях систему нот.
Говорят, что его душа оставалась голая,
Но плясала так, что скрипели сухие лбы.
Говорят, он писал стихи на ладони города,
На асфальте дней, под ногами людской толпы.
А потом исчез. И остались лишь эти россказни,
Этот пропуск дат, эти сказки на новый лад.
Говорят, его видели где-то в начале осени,
Говорят, он смеялся, когда уходил навсегда.

Аль Квотион  

Я свыкся с пустотой, я свыкся с криком,
С продажностью и пошлостью людей,
С идеей, что давно стоит артикул
На каждом из вбиваемых гвоздей.
Я свыкся с миром. Свыкся и сроднился
Со всей его огромной простотой,
Со всем его красивым эгоизмом,
Со всем, что между мною и тобой.
Я стал травой, 
Я вжился в гроб и в город,
Реальность изучил на слух и вкус,
Стихами расцарапал лоб и горло,
По следу твоему пуская пульс.
Сквозь старость слов, 
Сквозь страсть и малолетство,
Сквозь вены дней и сквозь секунд венки,
Я век за веком всматриваюсь сердцем
В классический пейзаж твоей руки.
Я век за веком слушаю тревожно
Симфонию рожденья и войны,
Симфонию о будущем и прошлом,
Где ты — восьмая нота тишины. 
Ты так нужна, до жадности и жажды,
Ты так нужна, в начале и в конце.

И знаешь, мне почти уже не важно,
В твой фокус я попал или прицел.

Аль Квотион   

Ты пишешь письма никому,
Ты просто не умеешь жить,
Не выдыхая высоту
В мир пассажиров и нажив.
Ты смотришь сдавленно вокруг,
И ты боишься голосов:
В них слишком много ласк и мук,
В них слишком много лишних слов.
Тебя тошнит изюмом букв,
Тебя бьет смех, тебя бьет дрожь,
Но в самом первом слове — бунт,
Но даже в первом слове — ложь.
Слова — вода, слова — ничто,
Вода, вода, текут из нас,
Вода, вода сквозь решето,
Соленая вода из глаз.
Слова не столп, слова не вещь,
В них первородность пустоты,
Слова не выпьешь и не съешь,
Слова не я, слова не ты.
Вода, вода, как кровь и пот,
Вода, вода, как яд и йод.
Вода. Но все же каждый год,
Ты, как всегда, 
Встаешь 
На лед.

Аль Квотион

То ли глобус разбился на зло и добро,
Выжимая березовый сок
Из артерий рассудка в пустое ведро
Раскрасневшихся девичьих щек.
То ли время застыло за миг до беды,
Отшатнулось, упало на пол
И заплакало льном, то ли мысли худы,
То ли лясы точить, то ли кол.
То ли все потерять, чтобы быть в новизне,
То ли сметь, то ли выпросить смерть,
То ли ребус во мне, то ли вирус во мне,
То ли вешаться, то ли лететь. 
То ли просто не я — на твоих золотых,
Разбазаривших сутки часах,
Отражаюсь сейчас, то ли все таки ты
Превращаешь замашки в замах.
То ли этой свободы не хватит на всех,
Этой песенной жизни моей,
То ли наша трава пробивается вверх
Через всю монотонность камней.
То ли много бойниц, то ли мало божниц,
То ли пес здесь прошел, то ли спас,
То ли мир, то ли мор, то ли пара страниц…

Это все, что осталось от нас.

Аль Квотион  

Столько звуков вокруг, но царит тишина
В моих штопанных дымом губах.
Ты сегодня скучна и особо нужна.
Ты уходишь. Прощание. Шах.
Мне остаться опять в этой тусклости лиц,
В этих слаженных до-ре-ми-си,
В этом гомоне птиц, в этом счете границ,
В этой осени, в осях осин.
Тишина, тишина, только до-ре-ми-ля
Наших песен бежит по молве.
Я теряю себя, я теряю себя
В этой теплой и мертвой листве.
Мир растет посекундно, мир строит дома,
Мир становится прочен и зрим,
Люди сходят с ума, люди сходят с ума, 
Достигая последней из зим.
Мир становится пуст, ты же видишь сама
Эту новую форму блокад:
Люди сходят с ума, люди сходят с ума,
Но друг другу в глаза не глядят.
Я останусь один. Это просто. Весьма.
Почти целым. Почти что живя.
Люди сходят с ума, люди сходят с ума
И один из них, кажется… 
Я.

Аль Квотион    

А если мне не хватит света,
И этой скорости — под сто
Ударов пульса по браслету,
А если я скажу «постой,
Остановись, мгновенье, время,
Дай замолчать, дай тишины»?
А если мне не хватит темы, 
Договорить в ладони сны?
Тому, кто выбрал фарс и офис,
Кто жил, как жил, от «аз» до «ять»,
Кто мылил будностью гипофиз,
Тому вовеки не понять
Всех тех немых невозвращенцев,
Живущих от «пусти» к «прости»,
Всех тех, кто вырвал свое сердце
И освещает им пути. 
А если мне не хватит бега,
И этой силы изнутри - 
Из грязи мастерить ковчеги,
Из морга слов — монастыри.
А если станет слишком мало
Мне вкуса воздуха во рту,
До двух шагов сожмутся дали,
И я когда-нибудь совру
В стихи, сведя их к дешевизне,
В невзрачный ноль, в паршивый ритм?
Но если мне не хватит жизни…
Тогда пускай

сгорает

Рим.

Аль Квотион