Мы шли под звездами, и звезды так белели,
И освещали исковерканность домов,
Каркасы строек и ладони богаделен,
Приют садов и торопливость поездов.
Ты мне в плечо шептала что-то о душевном,
А я смотрел на этот падающий свет,
На бледный свет, в его тягучую напевность,
В его способность обнажать любой предмет.
Мы шли под звездами, и звезды опускались,
Скользили вниз и разбивались об асфальт,
А мы стояли на прокуренном вокзале
И разливали на двоих одну печаль.
Ты мне шептала в грудь о чем-то невозможном,
А я смотрел, как звезды падают в людей,
И освещают изнутри их безнадежность,
И разжигают в лицах тысячи огней.
Ты все шептала, все учила о законах
И о порядках каждой любящей души.
А я молчал. Лишь целовал твои ладони.
Мы шли под звездами, под звездами мы шли.

Аль Квотион 

Мы живем хорошо. Нет, хватает забот,
Но они, если взяться, решаются.
А бывает без них, если вдруг повезет,
Вся неделя — как Божия пятница.
Дети живы, здоровы. Кто в школу, кто в сад,
Пахнут хлебом, растут вверх деревьями.
Нет, порою грустим, часто смотрим назад,
Но потом все равно веселеем мы.
А у вас? Пахнет смертью и страшно дышать,
Страшно пить эту гарь вместе с воздухом?
Сколько там полегло в эту хмарь, как в кровать,
Сколько неба чернеет от пороха?
Как там дети? Кудрявость невинных голов
Засыпали землей еще засветло?
Ай, молчи, не могу, не хочу, не готов
Ни ответ твой услышать, ни замыслы.
А у нас хорошо. Спор умов, счет монет,
Все любовь, только ею и тешимся.
Ну откуда тогда, ну откуда — во мне
Это чувство убитой безгрешности?

Аль Квотион   

Я спросил у нее: Где граница зимы? Расскажи мне,
Расскажи, покажи тот момент, где рождается снег.
Где метель обнажает родную страну до чужбины,
Где течет горький иней из чьих-то сиреневых век.

Посмотрела печально и мимо, укутала плечи:
Там, где птицы молчат. Там, где больше не слышен их крик,
Где назначена многим из нас нелюбовь и невстреча,
Где баюкает мертвое сердце угрюмый старик.
Где стеклянное небо скрипит и вот-вот разобьется,
Где бездомные, Богом забытые, гибнут на вес,
Десять там, двадцать здесь… А за ними бредут стихотворцы,
Собирая еду для голодных поэмок и пьес.
Там, где руки, холодные руки блуждают по коже,
А она их не греет, она замерзает от ласк.
Где горящая спичка всех слов твоих станет дороже,
Там, где мало, так мало тепла остается от нас.
Там, где все что-то ждут, и ютятся в простылой юдоли,
Где на сотни замков запирается каждая дверь,
Там, где птицы молчат, там, где птицы, ты слышишь, умолкли,
Там, где птицы молчат, там и ты остаешься теперь.

Аль Квотион   

Как только завершалось солнце -
В окошке прорезался свет,
И ждал, и грел всех незнакомцев,
Плывущих через млечный снег.
В твоем окошке, приоткрытом
Для песен и голодных птиц.
А ты стоял на фоне быта
И улыбался из ресниц.
Берег, как мог, идущих мимо,
Их светлую земную грусть,
Их смех, почти неуловимый,
Учил сердца их — наизусть.
Пытался петь — почти не слышно,
Почти шептать — для них, для них.
И не было в любви той лишних
И не бывало в ней — чужих.
Живи. Ведь это очень нужно,
Чтоб кто-то, кто-нибудь, хоть раз
Прижал к груди все наши души,
И обнял каждого из нас.
Живи. И освещай весь город
Своим окном среди могил.
И жизнь тебя срифмует скоро
С людьми, которых ты любил. 

Аль Квотион   

Он пишет о разбавленном вине,
Разлитом в человеческие души,
О том, что неоправданно трудней
Дышать, когда внутри лишь стаж да стужа.
О том, что и ему бывает жаль,
Когда увозят сердце в неотложке.
Про улицы и сморщенный асфальт,
Где спотыкаются об лужи даже кошки.
О счастье всем. Но и о боли всей.
О пьяных драках и о верной дружбе.
О людях пишет. Любит он людей,
Даже тогда, когда любить не нужно.
Он пишет, поднимает мутный ил
Со дна стихов. Он весь уже списался.
О женщине, которую любил,
О женщинах, в которых ошибался.
Он пишет, не разгаданный никем,
Он с каждым словом — на ступеньку выше.
Он пишет о себе, о старике,
Но из груди его поет мальчишка.
Вот потому под каждою строкой
Ворчливо размышляющей о вечном -
Веселый свист, веселый и живой,
И ранняя простая человечность.
А время за окном бежит, кружит,
Целует в лоб и волосы колышет.
Проходит день. Проходит свет и жизнь.
А он все пишет, пишет, пишет, пишет…

Аль Квотион   

Милая, ты гонишься за ложью,
Свято веришь в первый, пьяный флер,
Когда мятным солнцем пахнет кожа,
Когда взгляд становится хитер,
Когда сердце скомкано, с одышкой
Догоняет каждый поцелуй,
Когда твой пока еще мальчишка
Говорит: «останься, поночуй».
Отцветет, отпляшет, отбушует,
А потом настанет тишина,
Ты глотнешь разруху дождевую,
Ты напьешься горького вина
Бытовухи, хрипнущих скандалов,
Жестких слов, бросаемых в лицо,
Ты заплачешь хрипло, запоздало,
Спрячешь грусть свою под пальтецо.
Но и боль всегда чему-то учит.
Расстаемся? Встретимся опять.
Оторвем луны прозрачной лучик -
Шить и штопать общую кровать.
Мы пройдем по всем кругам построчно,
И казаться будет — все мертво.
Но растет из этой твердой почвы
Повзрослевших наших душ родство.

Аль Квотион   

Я прошу вас сейчас молчать.
Посмотрите, какой он бледный.
Снег лежит на его плечах,
Снег в глазах его. Весь он съеден
До поникшей к земле спины,
До опущенных рук, до ссадин.
А когда-то ему тесны
Были наши земные глади,
А когда-то он пел, как жил,
И сгорало от страсти небо.
Да сломался хребет от лжи,
Вот и стал он от снега белым.
Смотрит сумрачно, молча пьет,
И у всех на глазах он гибнет.
Только красный стирает пот,
Прячет взгляд — опустевший, рыбий.
Запинала его тоска,
Жизнь его на убой любила.
Он идет по гнилым мосткам,
А потом — упадет в могилу.
Я прошу вас, не надо — в смех,
Не кричите ему: будь весел!
Он, конечно, певец для всех.
Но сейчас он не хочет песен.

Аль Квотион    

Ветер такой холодный, вечер упал под ноги.
Я обнимаю город — он подарил мне счастье.
Этого мне хватило, этого было много.
Только прошло внезапно. Кончилось в одночасье.
Руки твои застыли, тонкие, злые руки,
Где-то в другой вселенной, где-то с другим мужчиной.
Ветер со мной остался. Город — звенящий, хрупкий.
Вечер ко мне прижался, сердце сдавил в морщины.
Жизнь распахнула тело — на тебе, мальчик, боли,
Чтобы надрывней пелось, чтобы леталось выше.
Милая, милая, верю, внемлю твоим гастролям
На заповедной сцене душ всех таких мальчишек.
Твой, не скрипи снегами, не заползай на грудь мне.
Жизнь, я люблю твой запах. Я его сделал словом.
Хватит. Ты слышишь? Хватит этих смешных прелюдий.
Я уже все запомнил. Я уже весь срифмован.
Ветер. Молчит мой город. Я улыбаюсь в окна.
Вечер. Мне мало места. Мало мне — небосвода.
Тесно мне в этом мире — радостном, благотворном.
Я разрезаю кожу. Я становлюсь свободным.

Аль Квотион    

Я каждый день встречаю эту женщину,
Забытую, оставленную здесь,
Где в люльке дней, усталых и подержанных,
Она пьет чай и спать ложится в шесть.
И жизнь ее не балует, не радует,
Ей жизнь — как пожелтевший календарь,
Ей время — как замедленная каторга,
И скоро в гроб. И на душе — январь.
И никого в просторной светлой комнате,
И никому не интересно знать
Как она ждет, пронзительно до ломкости,
Как сладко она может целовать.
И никому не приготовить ужина,
И не подать на стол, где спят цветы,
Никто не будет греть ее простуженной,
Никто, никто не будет с ней на ты.
А я в какой-то пьяной поэтичности,
Читал стихи, скитался по ладам,
От творчества переходя на личности,
И убегая по своим делам.
Она молчала. Прятала подавленность
В седую шаль последних своих сил.
Но кажется, что мной она оставлена,
Мне кажется, что я ее забыл.

Аль Квотион    

Я не люблю писать стихи.
Неблагодарное занятие,
Бездомный крик в стране глухих,
Где среди смеха так нескладен я.
Они до слов разъели грудь,
Они всю жизнь мою изранили,
Они к душе проказой льнут.
А я писал руками рваными,
Не размышляя над ценой,
Но оплатив сполна сединами.
И Бог склонился надо мной,
И целовал, и плакал зимами.
И снег из глаз Его летел,
Я в нем терялся, как на паперти,
И засыпал, до мела бел,
На этой стылой вьюжной скатерти.
Я все шептал Ему про свет
Губами бледными, разбитыми.
Свет гас в ободранной листве
И осыпался в строки ритмами.
Но даже боль — лишь тень любви,
Добро всегда стоит за душами.
Я не люблю писать стихи.
Но Он их слушает.
Он слушает.

Аль Квотион   

Пой, милый, пой. С тобою Бог.
Беги босым по нотным струпьям,
И не жалей ни слов, ни ног,
Ни свою душу прописную.
Я сам по ним ходил не раз
И счастлив был дышать на строки.
Да разбазарил все за час,
Сгорел дотла, сгорел до срока.
Теперь я тих. Теперь со мной
Все бесы. Я им брат по крови.
Стихи разбавлены водой
Пустопорожних послесловий.
И пустота во всех руках,
Снимающих с меня рубашку,
И ночь, как выстрел, коротка,
И, как плита могилы, тяжка.
Теряюсь в липкой жиже глаз,
Таких спокойных, равнодушных.
Здесь каждый — купит и продаст.
На завтрак — чай. Поэт — на ужин.
И Бог не сильно бережет,
И время безразлично душит.
Здесь так темно, здесь так черно
И я здесь никому не нужен.

Аль Квотион  

Приложил ей голову к груди.

- Что ты слышишь?

- Кажется, там море. 
Море там. Бесчинствует, гудит.
И деревня там. Скрипят заборы.
А еще трава. Она поет
Небу, зацелованному ветром.
Там дорога стелет поворот
К церкви предрассветной, староверной.
Птицы. Слышу птиц и их ни счесть,
Бьют крылом по заспанному полю.
И летит в народ благая весть
Детским смехом, а не зрелой болью.
Голос твоей матери звучит,
Хмыканью…
Отца ли? Деда?
Вторит.
И стихов моих струится ритм,
Только он один, я слышу, горек.

Рассмеялась — так журчит родник,
Фыркнула, но почему-то грустно,
Приложила голову к груди.

- Что ты слышишь?

- Ничего. Там пусто.

Аль Квотион  

Мне этой жизни было слишком мало,
Мне — новых лиц, и новые места,
Мне — все познать, от корки до начала.
А ты пыталась перевоспитать.
Ты убаюкать так меня хотела
И залечить все раны до одной,
Молитвой шила, штопала мне тело,
Просоленное свежею бедой.
А я все рвался — в бой, в засаду, в пекло,
Где слово жизнь звучит совсем другим.
Ты пела мне, с груди стирала пепел,
Шептала тихо: «нужен мне, любим»
Текла слезой под рваную рубашку,
Пыталась лаской страсть угомонить.
И целовала нежно, до мурашек,
И заплетала душу в пряжу, в нить.
Ты не меня любила. Не такого,
Каким я выпал в этот драный мир,
Каким я стал, изведав в себе слово,
Забытое в отдушинах квартир.
Все остальное, кажется, условно.
Тебе — лететь.
А мне — то высь, то спуск.
Твоя духовность
И моя стиховность
Недолговечный, видишь ли, союз.

Аль Квотион     

Да сколько можно этих слов?
Слова — разменная копейка,
Плоды прокуренных мозгов
На почве слякоти житейской.
Слова у всех, кому не лень
Ныть о дождях, жевать любовность.
А у меня от них мигрень,
А я хочу в немногословность.
Хочу быть голым до души,
Я так хочу, Господь помилуй,
Не пить, а петь, не жать, а жить,
И не идти — плясать по миру.
Да как плясать, когда вокруг
Вой душ стоит — хоть в уши вату.
И жалко их — до слез, до мук.
Они ни в чем не виноваты.
Ведь просто люди. Как и ты.
Но так кричат — что глушат небо.
Как не жалеть их нищеты,
Как каждого найти — под снегом?
Как отдышать их, отогреть
И отпустить на убыль снова?
Вот и стою — больной на треть
И всех бинтую битым словом.

Аль Квотион   

Пусти меня любить дворы,
Их грубую немногословность,
Их равнодушные дары,
Их нищую до слов духовность.
Позволь мне петь про боль округ,
Всю пустошь города изведать,
Врасти корнями слабых рук
В сырую стыль могилы деда.
Я так хочу пойти туда,
Где осень слизывает капли
С шинелей каменных солдат,
Где царство истины и кашля,
Где каждый звук — шероховат,
Где каждый день идет на убыль.
Я так хочу не ревновать
Твои накрашенные губы,
Я так хочу забыть тебя
И жить спокойно, монотонно,
Я так хочу… Но ведь болят
Во мне твоих ресниц иконы.
Ведь даже слово — предает,
Упрямо пишет на бумаге
Твой жадный, теплый, влажный рот.
Я захлебнулся в этой влаге.
Запутался в сетях волос,
И чту я эту сеть тугую,
Хвалю ту цепь, как верный пес.
Пусти меня любить другую.

Аль Квотион

Писать стихи сейчас легко,
Так много тем есть: ОН и осень.
Слова на вкус как молоко,
И с привкусом клубники — после.
Возьми ноутбук, надень халат,
И вот — стихи. 
И вот вам — слово.
Язык! Родной язык богат,
В нем столько схожих есть глаголов,
К любви всегда уместна кровь.
И ты уже умнее прочих.
Для глубины идеи слов
Ставь в тексте больше многоточий.
Ну вот и все.
И ты — рифмач.
И слово твое стало делом.
В конце — картинку присобачь,
Чтобы любовь.
И чтоб блестело.
Побольше роз, побольше страз. 
А чтобы я тебя услышал,
Пиши стихи по многу раз,
Пиши их ярко красным шрифтом.

Поэзия — не балаган. 
Она сжирает жизнь поэта.
И вот он — бледен, нищ и пьян
Идет хромым по гроздьям света.
Все отдает. Всего себя.
И кормит сердцем своим стаи
Голодных слов в вольере дня.
И в сердце нарастает хаос.
Он был когда-то мальчуган,
Да захотел пешком до рая.
Поэзия — не балаган.
Но ты об этом не узнаешь.

Аль Квотион   

Осень вгонит в печаль, но весной зацветет снова верба,
Это значит стихи, как ручьи, побегут по листу.
Не смотри ты с тоской и не режь звонким матом по небу,
Жизнь отплатит теплом тем, кто видит ее красоту.
Жизнь ведь женщина тоже, она любит доброе слово,
И ревнует, как черт, если гонишься ты за другой,
Так целуй ее жадно, целуй ее снова и снова,
И вжимай ее в грудь вместе с этой осенней хандрой.
Ну а если беда? Разве стоит с беды этой плакать?
Размахнись — и до неба, до звезд свое сердце подкинь.
Жизнь не любит предательств, не любит бесплодную мякоть,
Ту, что движет нас прочь от подаренных ею святынь.
Я ведь тоже бежал, я в лицо ее сыпал проклятья,
Было больно — рычал, было сладко — все видел подвох.
А она мне прощала. Стояла в растрепанном платье
На колючем песке человеческих глупых эпох.
Все пыталась мне стать не женой, так хотя бы сестрою,
Она лезла мне в душу, а я запирал на засов 
Дверь тщедушной души, дверь, которая стала стеною.
Только зря я не принял от женщины этой любовь.

Аль Квотион     

Не верю вам. Не верю, слышите?
Не надо делать умных глаз,
Не надо спорить, это лишнее,
Не надо слов, не надо ляс.
Не хочется мне вашей пристани
В конце удобного пути.
Ведь здесь у каждого — по истине.
А я не смог ее найти.
Все удивляюсь, небо щупаю,
И верю сбитым в кровь рукам.
Я до наивности, до глупости
Смотрю, смотрю по сторонам,
Читаю мир, как томик тоненький
Поэта, бывшего до нас.
Он пишет точно, пишет коротко
И без ответов на заказ.
Я больше верю в закулисную
Трагедию живых сердец,
Пока что верю еще в мысленность
И что всему придет конец.
Да что там, доживем до пятницы
И станет истина другой.
Вот потому я верю пьяницам,
С их раскуроченной душой.

Аль Квотион