Не пощадит нас время. Будет час
Сойти с земли на тихий полустанок,
Где встретит ключник, хмур и седовлас,
И души ждущих, любящих предстанут. 
Не пощадит нас время. Но пока 
Идут мужчины сонно на работу,
Им эта жизнь проста и велика,
В них все поет, от детства и до пота.
И женщин здесь, смотри, не сосчитать,
Они несут свои большие души
Тропой любви, и поступь их легка,
И каждый взгляд — доверчив и воздушен.
Мы все живем в обычных мелочах,
Мы знаем мир по маленьким деталям:
Письмо друзьям, у кассы толчея,
То, что терпели, то, о чем мечтали,
И пара книжек в письменном столе,
И на лице морщинок первых складки,
И близким вслед: «Живи! Живи сто лет!»
И поцелуй до дна, до жара сладкий.
Не пощадит нас время. Никого. 
Но посмотри: у речки, за оградой
Босой мальчишка, глупый и живой.
А значит надо жить. Ты слышишь? Надо.

Аль Квотион 

Девочка… Слабая, тонкая, тихая.
Кардиограмма — неровный пунктир. 
И тишина. Зафиксируйте. Вскрытие.
В это мгновение рушится мир. 
Мальчик на крыше. Влюбленный. Под прядями
Бледные щеки, как мел, как кефир.
Он улыбается. Медленно падает.
В это мгновение рушится мир.
Женщина грустная. Что же ты, милая?
Сердце свое излюбила до дыр.
Время прошло. Откачать не смогли ее.
В это мгновение рушится мир.
Дедушка, стойте. Куда Вы? Уходите?
Жизнь на копейки, болезни и спирт.
Незачем жить. Гулко тикают ходики.
В это мгновение рушится мир. 
В каждой квартире по драме. Все улицы
В этих квартирах, как в буквах листок.
В это мгновение рушится, рушится…
Только об этом не знает никто.

Аль Квотион  

Она уходит. Так порой бывает,
Когда остаться здесь никак нельзя,
Когда шаги — по лезвию, по краю,
Когда от неба — только зыбь и зябь.
Когда плевать на россыпи бумажек -
Счетов и писем от чужих людей,
Когда никто тебе уже не скажет
Обычных слов, в которых жизнь теплей.
В ее глазах — тоска и бесприютность,
В ее глазах — метание и резь,
В ее глазах заоблачно и мутно,
Она не здесь, она уже не здесь,
Где чахлый хрип срывается из легких,
Где давит стон ввалившуюся грудь,
Где косность рук и пухлые отеки
Не прекращают ныть, болеть, тянуть.
Она не здесь. Она бежит по полю,
А там трава — почти что до небес,
Она девчонка, песня вьется в горле,
И ко всему в ней новый интерес.
И вот сейчас она вбежит на холмик,
Где столько света — Господи, смотри!,
Она вбежит и будет снова дома,
И будет только счастье впереди.
Я провожаю. Душно. Скоро полдень.
Мне жить и жить, но в этот трудный час
Я верю: там, куда она уходит,
Ее встречают те, кто лучше нас.

Аль Квотион  

Что там завтра? Заснеженный мир поцелует в улыбку,
И пойдешь по нему разбазаривать жизнь и судьбу,
По могилам сугробов, по родине злой и великой,
По зерну вековому просыпанных в прошлое букв.
Ты полюбишь кого-то. И кто-то тебе не ответит.
Ты сопьешься от боли, но чтобы воскреснуть к утру.
А потом ты поймешь, что стоишь на огромной планете,
Где так много заплаканных глаз и разомкнутых рук.
Пожалеешь людей и начнешь их любить по-иному:
Молча. Глядя в сердца. Гладя слабую птицу души.
Разбивая стихами и криком застывшую кому -
Одиночество женщин, усталость молчащих мужчин.
Ты пройдешь сто дорог, и все станет до пошлости книжным,
Проживешь эту зиму, мечтая проснуться весной.
Что там завтра? Да как и всегда. Обновление жизни.
Это все, что когда-либо было и будет с тобой.

Аль Квотион

Рады представить Вам новый диск Арсена Акопяна и его группы АркестрА, в который вошли композиции из концертной программы "Заговор". Диск, помимо уже давно полюбившегося голоса Арсена Акопяна, отличается замечательной музыкой, исполненной оркестром. Это настоящий подарок для любителей творчества этого замечательного певца.

Приобрести этот диск, а также книги Аль Квотиона, Игоря Удачина, Натальи Бондаревой, фотокартины и многое другое, Вы можете в магазине www.kvotion.ru

Любовь не рай, не веточка сирени,
Не светлый праздник радости весенней
И не открытка с видом на случайность,
Любовь не выдох отрешенно-тайный.
Я уходил, кричал тебе «не буду!»,
Ты разбивала всю мою посуду.
Я год молчал, я избегал свиданий,
Я зашивал стихами шрам свой давний.
Потом встречались. Снова, как больные,
Впивались в плечи, рвали, к черту, крылья,
Мы целовались пьяные в прихожей,
И лед по нервам, и огонь по коже.
Мы засыпали, скатываясь в нежность,
Мы уставали, впрочем, только внешне.
Я штопал твой израненный рассудок,
Потом опять: «не буду» и посуда.
Любовь не сон о спелом вдохновеньи,
Любовь не стон, в котором все больнее,
Любовь не брак, не вера и не бизнес.
Любовь не то. Любовь равна всей жизни.

Аль Квотион 

В твоей голове абиссаль. Падение было долгим.
Давление, шум в ушах и острых идей осколочность,
Кружение всех стихий — намеки, слова, предлоги.
А я все хотел туда, где тихо, светло и солнечно.
В твоих рукавах сады заснеженной гиблой кожи,
Жестокие когти ласк следы оставляют рваные,
И каждый замах любви безжалостен и безбожен,
А я так хотел туда, где жизнь не считают ранами.
В квартире твоей тюрьма, забиты давно все окна,
Голодный горячий рот впотьмах беспросветных мечется,
И все в твоем доме — пыль, и все в твоем доме блёкло,
А я так хотел туда, где в небо уходят лестницы.
Ты тянешь меня к себе, навылет в лицо целуешь,
Ревнуешь ко всем, как черт, и бьешь точно в цель, без промаха.
А я все стремлюсь уйти, ни ног, ни души не чуя.
В твоей голове абиссаль. Но мне не хватает воздуха.

Аль Квотион  

Все мы дети, которым сказали, что нужно быть строгими,
Что цена всему — время, что в сердце сквозняк по годам,
Что судьба обернется не светом, а только итогами,
И воздастся по мере, и чем-то окупится нам.
А мы дети. Мы прячем за пазуху сказки и пряники,
Мы приходим из жизни — в горячие руки лицом,
В теплый дом, в тишину, где все просто, без злобы и паники,
Где желанная женщина ждет за скрипучим крыльцом.
Да и нужно ли большее, если глаза улыбаются,
И плечо пахнет сеном и ночью, и требует губ,
И грызня за свободу кончается каждую пятницу,
И на кухне жена напевает, и варится суп.
А за пазухой — солнце, кораблик и что-то волшебное,
А в карманах — конфеты и птицы, и маленький смех.
Все мы дети, которых учили сражаться и требовать,
Все мы дети, которые прячут наивность от всех.
Жизнь идет, и идут вслед за нею тоска и бессонница,
Но я все еще жив, и мне кажется, все еще цел.
Я боюсь завершенья, боюсь, что все в мире закончится,
Но я страстно желаю увидеть, что будет в конце.

Аль Квотион

Я не знаю ответов. Я учу это время.
Это время о людях, это время о нас.
Я смотрю в этот город, в этот талый, распевный
Промежуток житейства с перемычками трасс.
Я учусь. Я читаю в этих зимних квартирах
Те учебники жизни, где душа — как ладонь,
Где насквозь, но не видно, где так зябко и сыро,
Где на каждое сердце по своей накладной.
Я учусь. Я рисую на доске синим мелом
Подрастающий опыт, раздобытый в боях,
Как студент-недоучка, я люблю неумело,
Словно двоечник-школьник, ошибаюсь в друзьях.
Но когда в это небо поднимаются птицы,
Мне так хочется верить в милосердье и грусть,
В то, что все впереди, когда телу — за тридцать,
Что не зная ответов, я все же учусь.

Аль Квотион 

Там иконы стоят. Там иконы и дряхлые руки,
Что стирают с окладов почти невесомую пыль.
Там читает неслышно молитвы седая старуха.
За меня те молитвы. За жизнь мою, опыт и пыл.
Там трава по плечо. Там не слышно ни лязга, ни крика,
Там мое хулиганское детство до речки бежит,
Чтобы в воду смотреть, чтобы с птицами петь и чирикать,
Чтобы яблоки рвать в ожидании будущих битв.
Там до солнца — рукой. Там деревья похожи на мачты-
Был моим кораблем молчаливый, разросшийся вяз.
Там стрекозы летят тонкой веточкой в крыльях прозрачных,
И дворняга знакомая ловит их сонностью глаз.
И там нет, представляешь, там нет тебя, нет твоих споров,
Нет жестоко изогнутых губ, нет делений в ролях,
Нет на сердце зимы, этих стылей бескровных, узорных,
Но я счастлив. Я все же там счастлив в забытых краях.
Там иконы стоят. Мягкий свет между ними лучится,
Образуя какой-то замедленный, долгий покой.
А с икон смотрят в душу простые и добрые лица,
И мне снится, что эти иконы написаны мной.

Аль Квотион

Ты сегодня такая… Таких не бывает.
О таких только пишут, в секрете храня
Эту лунность ресниц, этих рук воркованье,
Эти ноги босые на острых камнях,
Эту щедрость души, врачевание сердца,
Эту легкость шагов по руинам небес,
Эти запахи ладана, кожи и специй,
И от прошлого — черный до гари порез.
Ты сегодня такая… А я, как обычно,
Как дурак, как подлец, промолчал, не сказал
Что нужна, что люблю. Спрятал взгляд в поэтичность,
И пишу в ней оскал и трагичный финал.
Ты не верь. Ты всмотрись в эту долгую зиму,
В силуэты уставших, согбенных домов,
Где все люди больны, где все души судимы,
Где любой новый крик уже вовсе не нов.
Там не жизнь, а игра, там не вера, а мнимость,
Там стригут без разбора, по плечи рубя,
Но на белом снегу нацелованы письма.
Прочитай их, родная. Они для тебя.

Аль Квотион

Я хотел тишины, но везде слышен стук -
Это время хохочет: «меня не вернуть»,
Это мертвые петли минут, круг их туг,
Это стрелки часов указуют на грудь.
Это время бежит, это время крадет
Все, что было моим, все, что было во мне.
Циферблат, ухмыляясь, толкает вперед
И вжимает в себя все сильней, все плотней.
Не хочу, не хочу, отпусти меня вверх,
Там простреленность звезд, тишина и полет.
А в ответ: «тик» и «тук». И дрожат, словно нерв.
Это время стучит, и ломает, и бьет.
Сжал кулак. Я хочу тишины, не стучи
По больной голове колотушкой секунд,
Эти стрелки твои не друзья — палачи,
Они в каждом разрыве прижизненных струн.
Я хочу тишины. Постоянства. Причал,
Где не будет потерь, где трава и крыльцо.
Убежал, улетел, только руку разжал -
А в ладони — часы. И смеются в лицо.

Аль Квотион  

Она меня любит. Так любят картину,
Забытую на чердаке,
Так любят мужчину, рисуя морщины
В лице его, в каждой строке.
Она меня любит и гладит по нервам,
И вяжет на шее петлю,
И шепчет: «ты милый», и дышит: «ты первый»,
И хрипло бросает «люблю».
Она меня любит свинцово и тяжко.
Споткнулся? «Ну что ты, вставай!
Я буду писать. Ты мне станешь бумажкой
Для вечности или вдовства.»
Она меня любит. Изломанно, смято,
До кашля больной красоты.
Она меня любит как график, по датам,
По числам морей и пустынь.
Она заползает мне в душу до глуби
И губы брезгливо кривит.
Она меня любит, конечно же, любит.
Но страшно от этой любви.

Аль Квотион  

Пора возвращаться. Ты ждешь? Ты смертельно устала
До слез замерзать на пороге бессменной зимы,
Бродить босиком между райских заснеженных яблонь
И в письмах моих находить голоса для немых.
А я уже рядом. Ты чувствуешь, девочка? Слышишь?
Ты чуешь шаги? Это я, отпирай лазарет,
И будь мне сестрой, и бинтуй меня марлей двустиший.
Пора возвращаться. Домой. В полумир, полусвет.
Пора оттирать черный иней от розовой кожи,
Пора рыть когтями сугробы интриг и тоски,
Живых в них искать. Тех случайных забытых прохожих,
Кто слабым зерном пробивает сквозь вьюгу ростки.
Встречай меня, девочка. Вот я, живой, невредимый,
Спешу на твой свет и все небо струится за мной.
Пора возвращаться. Домой. В бесконечную зиму.
Пора возвращаться к сиротству метелей. Домой.

Аль Квотион   

Привет, дружок. Здесь снова жарко. Впрочем, как и вчера, как и, скорее всего, будет завтра. Сегодня вечером шел вдоль кромки воды и слушал море. Господи, как пьянит меня соленое солнце, падающее в океан, как завораживают смуглые женщины в длинных одеяниях, как сводят с ума эти запахи цветов и раскаленного мира, растворенные в мутном мареве каких-то незнакомых мне простоты и беспечности. Я же сам северный, я родился среди зимы, был взращен проливными дождями. И как ребенок холодного декабря теперь безоглядно влюбляюсь в улыбку вечного лета. 

Песок на шее, песок на руках, песок в волосах. И кажется, что сам я отчасти сделан из песка, и осыпаюсь ежесекундно, и улетаю крупинками вслед за ветром. Кожа стала смуглой и соленой, взгляд посветлел, но если внимательно присмотреться, если заглянуть в него глубоко, то можно увидеть мысли о тебе, ласково укутанные в нетронутый снег и узоры инея. 

О чем рассказать? Море… Тут оно своенравное, норовистое, кусает волнами берег и бьется грудью о камни. А с гор на него смотрят нарисованными глазами чуждые мне божества. Когда я шел босиком по горячим плитам между их изваяниями, дыша густой смесью благовоний, когда во мне звенели незнакомые молитвы, сладко отдавая в мембрану чувств, я все равно вспоминал тебя. Как ты зажигаешь в темноте нашей спальни тонкую палочку с запахом мускуса, и свет выхватывает из сумрака твое лицо, и пряный дым скользит по щеке.

Знаешь, мне хочется привезти тебе из этого лета не разноцветные ракушки, не смешных слонов из кокосовой скорлупы, не разноцветные бусы и блестящие камни, а загорелый легкий простор души, смеющийся на все голоса выгоревшего неба, в котором ты еще долго сможешь жить, ни о чем не тревожась. Чтобы мы сидели рядом, смотрели, как за окном медленно падает снег, пили горячий чай, и улыбались морю, все еще беснующемуся в моем сердце. 

Аль Квотион   

- С новым годом, с новым счастьем!

Все люди вокруг по негласному договору несут друг другу эти слова. Они залетают в мое окно, скрипят под половицами, ими даже пахнет сегодняшний вечер. Запер дверь, задернул шторы. Не хочу. Не хочу я нового счастья, хочу оставить себе старое, потрепанное за год, с отколовшимся кусочком, но все же… Я с ним уже свыкся, сроднился, мне в нем тепло и уютно. И пусть мое счастье не самое блестящее, не самое великолепное, но оно очень нужное именно мне. И именно таким: смешным, курносым и с теплыми боками. И пусть оно тихое, временами строгое, с острыми коленками и долей ехидства, зато смеется так, что я оживаю. 

Так и встречаю новый год, спрятавшись в ласковом полумраке умиротворенной нежности, вжимая в грудь свое старенькое счастье, которое не променяю ни на какое другое. Но для тех, кому это действительно нужно, я повторю, улыбаясь чему-то своему:

- С новым годом. С новым счастьем. 

Аль Квотион   

Есть в мире усталая женщина. 
Обычная, сколько таких:
Трудящихся молча до вечера
В забытых краях областных,
Хранящих свое жизнелюбие
И веру в хороших людей
Сквозь дни, до нелепости грубые,
Сквозь гибельность всех этих дней.
На шее, почти что по-творчески,
Не крестик и не жемчуга -
Очки на затертой веревочке,
Два круглых окошка в века.
Она все о чем-то заботится
И как-то житейски проста:
Боится смертей, безработицы,
И любит лохматых собак.
Болезнями рвано искусана,
Да только об этом молчит,
Несет пять пакетов на мусорку
И силы находит — любить.
А руки — узлами и крючьями,
Но только вот в этих руках
Я спал. И они были лучшими,
И пахли, как пахнет душа.
Есть в мире уставшая женщина,
Обычная, сколько таких:
Земных, бытовых, переменчивых,
Стареющих, славных, живых,
Живущих вдали, за дубравами.
Их много. И все — стороной.
Но вот для меня она главная.
Ведь мамы не будет другой.

Аль Квотион   

Ты помнишь пушистое белое время,
Твой певческий мир был пока что не создан,
Ты ранней душою тянулся за всеми,
Ты помнишь, как мама баюкала звезды?
Потом оклемался, споткнулся, разжился,
Грустил виртуозно, до хрипа под сердцем,
Пил жадно интриги и ложь закулисья
Огромного мира в малюсеньком тельце.
Ты женщине клялся, что будешь с ней рядом,
Потом превращал ее в слово, в синоним
Забытой на столике яркой помады.
Она тебе верила. Верила, помнишь?
Но что-то болело в груди. По живому
Шли танки сомнений и мяли рассудок,
Ты мир целовал, но нащупывал кому
Бессмысленных ссор и разбитой посуды.
И было так тошно, и мир стал приземист,
Все чаще ты молча шептал себе «поздно».
Ты помнишь пушистое белое время,
Ты помнишь, как мама баюкала звезды?

Прошло. Все проходит, зови — не зови.
Теперь ты последним линейным сюжетом
Идешь по руинам великой любви,
Сжимая в кармане билет до рассвета.

Аль Квотион