Держись за пыл метаний и скитаний,
Держись за жажду знать и жажду жить.
Пока ты молод, смел и хулиганист,
Пока в глазах сложились витражи.
Сражайся, пой. В дремотное безделье
Не торопись. Смотри, смотри вокруг,
Смотри на всех. А достигая цели,
Опять иди, не опуская рук.
Потом поймешь, что молодость бесценна,
Потом поймешь, что все узлы судьбы - 
Прекрасная, единственная сцена,
И кем там быть — решаешь только ты.
Потом поймешь — ничто не повторится,
Потом поймешь — все было наяву,
Когда посмотришь из окна больницы
На первую весеннюю листву.

Аль Квотион

Мне ругаться, ей-богу, бессмысленно,
Мне винить свою не в чем судьбу.
Не мечта и не плаха — действительность
Научила до крови губу,
Опираясь на время, закусывать.
И смотреть по инерции вверх,
Где из неба по-девичьи русого
Опускаются призраки вер.
Не из тех я, кто мельницей мелется,
Не из тех, кто стоит рулевым.
Беспризорником был в беспределице,
Да остался зачем-то живым. 
Может, чтобы посеять хоть в ком-нибудь
Рожь своих неуклюжих стихов,
Чтобы книжкой, отмеченной погибом,
На шкафу усмехаться хитро.
Или чтобы понять всех непонятых,
Тех сказать, о которых молчат.
Накормить их? Все съедено, пропито.
Но не хлеб я для всех, а свеча.

Аль Квотион

Ты говорила «я слезам не верю»,
И прятала ладошки в рукава,
А на твоей почти прекрасной шее
Не крестик, а тугие кружева.
«Ах, и тебя слезой народ обманет,
Наивный, будешь болью опален».
Ты говорила, кутаясь в тумане,
И в сумочке искала телефон.
А я стоял и видел сонный город,
Он просыпался тысячами глаз,
И почему-то был мне очень дорог,
И почему-то был слегка вихраст
Большим туманом. Был красив и бледен.
Я в нем стоял. И ты была близка.
Моя циничная, моя смешная леди,
Чему же верить, если не слезам?
Чему мне верить, если в этой жизни,
Среди побед-стихов, потерь-могил,
Я помню мать — сидела неподвижно,
И плакала, когда я уходил.
Так мы стояли, двое в долгой эре,
Разменянной на горькие года.
Но ты шептала «я слезам не верю».
И я не плакал.
Я не плакал никогда.

Аль Квотион

Я, кажется, взрослый. И вроде бы, опыт
Не даром, не даром давался с трудом.
Давался рваниной — попробуй заштопать,
Давался крапивой, давался кнутом.
Не даром ушибом, не даром разбитым
Лицом паутинным под маской проблем.
Не даром не стержнем он стал, а орбитой,
Оплачен сполна, неизлечен никем.
Добытый упрямым изломанным духом,
Горбом приколоченный к хлипкой спине,
В рождении жизни, где смерть — повитуха,
Он логосом станет, горящим во мне.
Я выстругал разум, смахнул с себя стружку,
И вроде бы, взрослый. Немного. На пядь. 
Но я покупаю ребенку игрушки,
В которые сам не успел доиграть.

Аль Квотион

Рисунок. Ты рисуешь не себя,
Какого-то случайного ребенка,
Которому все в мире — беготня,
Которому весь мир еще не солган.
И краски для тебя — слова, слова,
Ты постигаешь их как замысел, как тайну.
Рисунок твой пока что угловат,
Пока еще не прочный, безымянный.
Но и сейчас в штрихах упругих букв
Уже видны мальчишьи заусенцы,
Глаза видны, загар поспешных рук
И крестик на веревочке у сердца.
И в этом смысл петь, когда темно,
И жить, когда все годы отболели.
Но знаешь, в этой графике стихов
Не колокольни мы, а колыбели. 

Аль Квотион

Состояние вечера. Вдохновение творчества. 
В белолиственном омуте проявление слов.
Ты стареешь, как рукопись, но все так же настойчиво
Ищешь в общей чумазости то, что все же светло.
И не зная, как правильно, ты опять ошибаешься,
Но бинтуешь изломанный человеческий дух.
За поэтом поэт. Не горят наши записи,
Но, увы, забываются, как следы оплеух.
За поэтом поэт, да босые по улицам
Мы идем с этим бинтиком до случайной звезды.
И не страшно — по грязи нам, и легко, если вдуматься,
И легко и безропотно, не касаясь земли.
И не важно — а узнан ли, и не важно — услышан ли,
Важно то, что ты есть еще и стоишь на краю.
И любовь… Веришь? К каждому. И смешное мальчишество.
Раньше нас убивали здесь. А теперь — продают.
А мы сеем воскресное по полям человечества,
Пишем рай, не умеючи без труда погибать.
Состояние творчества. Вдохновение вечера.
А вокруг — одиночество. А вокруг — тишина.

Аль Квотион

Родился. Сорвался — и в пекло, и в печку,
Где плавят людей по подобию лет,
Где давят рубли из глазниц, где под вечер
Ломается тонкий усталый хребет.
Где ветви в лицо, только ветви и небо,
Где скорость скрипит и горит на руках,
Но пахнет каким-то спиртным ширпотребом
И падает, путаясь в длинных шнурках
Рефлексий о смысле, который потерян,
Который рождается, чтобы не быть.
Лишь ветви и небо, лишь небо и ветер,
Лишь лающий смех в облаках голубых.
И где-то любовь твоя молча закурит,
Слегка осветив зажигалкой лицо,
И скажет: «Ну что, остаемся здесь, дурень?».
А после закашляет в спину свинцом.
Ты дальше и дальше, по блату, корысти,
Удобно разношен, до дырок пробит.
И только деревья, и ветви, и листья,
И низкий полет возле самой земли.

Аль Квотион

Мальчишка-поэт, он лунатик, он словно не здесь,
Ему еще кажется легким земное наследство,
История жизни, которую можно прочесть
В газетах и книгах, разбив на значения действий.
На значимость вех, на удачные несколько строк,
На мойку души и помойку злодейств и пороков.
Он тоже бывает к себе равнодушен и строг,
Он так же, как я, часто видит себя одиноким.
Но что-то есть светлое в этих раскрытых глазах,
Встревоженно мерящих мир по подобию вещи,
Но что-то в них есть — без печали, без тени, без зла,
И даже без рока, который всем нам наобещан.
Мальчишка-поэт, я бы мог тебя обожествить,
Как обожествил Адриан своего Антиноя,
Но мне не хватило (простишь ли?) немного любви,
Немного таланта, немного духовного боя.
И может быть, я виноват, и быть может, не прав,
Ему — это небо, а мне — в дураках засидеться,
И хочется выть до предела собачьих октав.
А он все играет в слова в моем слабеньком сердце.

Аль Квотион

Слова порой бывают тяжелы,
Их не поднять без лишнего ущерба
Для душ живых. Живых? Скорей жилых. 
Но и атланты, говорят, ругали небо.
Да, говорят, ругали только так,
Когда им плечи обжигали звезды,
Когда они всю боль свою — в кулак,
Когда горячим становился рядом воздух.
У них все небо. У тебя — одни слова,
Которые ты прячешь под ресницы,
Чтобы однажды, время миновав,
В глазах людей секундно отразиться.
В любых глазах, затравленных от пьянств,
Или побитых, словно молью, нудью.
Да что там люди? Ты им не судья.
Как впрочем и они тебе — не судьи.

Аль Квотион

Пусть будет снег. Пусть ты сойдешь с пути,
И заблудившись в сонности прохожих,
Ты не успеешь встретиться к шести
С какой-нибудь бедой, на жизнь похожей.
И пусть ослепнув в тьме чужих дворов,
Ища тропу к всегда пустому дому,
Ты слово оголишь до спора, но
Останешься всего одной из формул,
Где в вычитании бессмысленных минут,
Ты в сумме дней найти стремишься смысл.
Пусть будет снег, пусть вьюги заметут
Сюжет судьбы, который не дописан.
И эта одинокость — как ушиб
На сердце черной дрянью изогнется.
Но я в черновиках твоей души
Рисую профиль утреннего солнца.

Аль Квотион

Дай мне губ своих теплых снотворного,
Не уснуть мне, я душу обжег.
Я сегодня, смотри, особорован
Перекрестьем случайных дорог.
Я сегодня почти колоколенка
На груди у весенних полей,
И все двери открыты до боли, но
Для людей. Как всегда, для людей.
Я сегодня стою — не до тени мне,
Не до мира в его суете.
Приходи в перезвон, в это пение,
Выпускай из меня голубей.
Да и в сердце моем только засуха,
Только жажда молитвы за нас.
Ни дворцов у меня нет за пазухой,
Ни других каких пришлых богатств.
Ничего нет. Лишь песни да дудочка.
На обычной земле постелю,
Я души постелю тебе курточку.
Но свою, понимаешь? Свою.

Аль Квотион

Ты занавес, ты реквием, ты вечер,
Ты эпилог, одетый в человечий
Короткий срок, сплетенный из венков
Пропащих пятниц, скучных четвергов.
Ты — это титры с перечнем любимых,
Ты вековая тихая терпимость,
Ты рушишься, смеркаешься, стареешь,
Но как прекрасна родинка на шее.
И пусть не юность, пусть давно не детство,
В тебе есть сцена, а на сцене действо:
Весь мир стоит, и он угрюм, как Гамлет,
Весь мир молчит в груди твоей крахмальной.
Так пишут письма не умы, а души, 
Так пишут песни и стирают тут же,
Так небо вырывается из глаз.
Такой ты остаешься и сейчас.

Аль Квотион

Апрель слегка в дрожи, апрель слегка снежит — то мысли весны о зиме,
То память о вьюгах, то весточка другу: «По снегу пишу я тебе».
Февральский мальчишка не слышит, он вышел, он прожил и гордо ушел
Земными путями в случайную память, в метелей растаявших шелк.
Апрель еще верит, но сколько апрелю той веры незримой дано,
Апрель еще пишет безмолвьем — в затишье: «Ты слышишь меня за весной?»
А ты смотришь в окна — мир выцвел и вогнут, и, кажется, сходит с ума,
Мир сдавлен и вздернут. Не хочется мерзнуть, читая интимность письма.
Но в легком морозе, легко, грациозно, меняя весь этот ландшафт,
Вдруг оловом дара, вдруг облаком пара из губ твоих рвется душа.

Аль Квотион

Вот новый мир. Родись к столу, отведай:
Поэтов не талант плодит, а спрос,
Безмыслие становится ответом
На каждый задаваемый вопрос. 
И я из тех, кто не вставал у края,
Кто не платил, а значит, не владел.
Но я стихи не пел, я ими лаял
На каждый столб, на каждый столп идей.
На внутричерепной бордель у встречных,
Всем мило улыбающихся дам,
На их мужей, мусолящих кишечный
Мыслительно-желудочный свой спазм.
На корм толпе из новостей и сказок,
На суженные бешенством зрачки.
Но я стихи не пел, я ими мазал,
Я ими этот чертов мир лечил. 

Аль Квотион

Я спою тебе песню, девочка,
Как зимовья глухую зыбь
Разменяет апрель на мелочь. Как
Зазвенят пятаки грозы.
Как менялась земля застылая,
Как любил я ее девиц,
Как спадало с людей бескрылие
Под весенние взгляды птиц.
Как ложились в глаза пшеничные
Голубые молитвы слез.
То ли свечкой я, то ли спичкой был,
То ли солнце в кармане нес.
И как было на свете чисто нам,
Как был свет этот нам велик,
Как сходила с престола истина
В смертных строк вековой черновик.
И как будет рождаться саженец
Новых песен под новый ритм,
Лишь стряхнет май с рубашки глаженой
Прямо в сердце мне ворох рифм.
Небеса поцелуют в темечко,
Горячо, горячо, светло!
Я принес тебе Бога, девочка
В рваной сумке своих стихов.

Аль Квотион

Не приноси домой безбрачия поэзии
И многоженства недописанных стихов,
Не приноси слова, идущие по лезвию,
По расписному разнозлачию хлебов.
Не приноси с собою рук горчичных, маятных
Тех, за которыми становишься больным.
Не приноси домой пустой скворечник мая ты,
Не приноси похмельной мертвой лебеды.
Не приноси своих элегий, в крик завернутых,
Как в мятый песнями, измученный кулек.
Не приноси мне вечер душный, вечер черный ты,
Не приноси кулак, не приноси курок.
Не приноси своей любви к шальным и немощным,
Не приноси домой свечу и керосин,
Не приноси ты этих мыслей швы и трещины,
Не приноси, не приноси, не приноси.

Не принесу домой поэзии, в которую
По вечерам над небом вслушивался Бог.
Не принесу слова, одетые соборами,
И спать уложенные черным на листок.
Не принесу с собою рук усталых, ищущих
По закромам души прощения для всех.
Не принесу я майских птиц и светлых нищенств их,
Не принесу я сердце, полное прорех.
Не принесу тоски за жизнь всех встречных, встреченных,
Всех полустрочных, полустраченных на крик,
Не принесу ни шва, ни вышивки, ни трещины.
Не принесу я керосин для чтенья книг.
Не принесу, не принесу, не бойся, милая,
Не растревожу твою теплую среду,
Твою по-детски беззаботную идиллию.
Не принесу. Пожму плечами и уйду.

Аль Квотион  

Что тут скажешь, моя хорошая?
Я сегодня совсем весенний.
Будет день, попадем на обложки мы
Этих ярких цветных мгновений.
И забудется что-то прошлое,
И окупится светлой грустью.
И плясунью свою, босоножку я
На апрельском холсте нарисую.
И нам что-то еще отмерится,
И отрежется так, что где бы
Мы с тобой ни прожили месяцы,
Не запьем — запоем до неба.
Ты же флейта моя, тростиночка,
А куда на миру без музыки?
Посмотри, облака овчинные
Словно ноты баллад ли, блюза ли. 
Посмотри, под зимы застежками
Спали трав полевых гобелены.
Что тут скажешь, моя хорошая?
Я сегодня совсем весенний.

Аль Квотион

Что-то снова душа осунулась.
Все как прежде, да видно в чем-то мы
Виноваты всегда без умысла,
Вот и все вечера здесь черные.
И как дань ты несешь на улицу
Прописное в стихах бессмертие.
А душа все сильней сутулится,
Одеваясь дождем и ветрами. 
Оставайся в поэмном рубище,
По протокам рук неустойчивым,
Ради песен живым и любящим,
Оставайся всегда в одиночестве.
Твои дни впереди и будет им
Еще много даров и посвиста,
Твои дни, выходные, будние
Станут частью огромной повести. 
Станут сценой ли, станут партой ли,
На которой ты в боли, в мыле весь
Будешь стоя у вечной паперти
Подавать всем стихи, как милостыню. 

Аль Квотион

Если ты полюбишь — расстреляй поэтов,
Все поэты воры, падкие на баб.
Убелённы небом, до души распеты,
В них другие выси и другой масштаб.
Разгорятся звоном, опалив ресницы,
Заиконной тишью разобьют глаза.
Что же бабе делать? Только согласиться,
Только под сердечком мир для них связать.
Заплетут словами в шелковые ленты,
Да затянут туго на запястье дней.
Вот и плачут Зины, вот и гибнут Светы,
Только все им мнится — стала жизнь полней.
А поэтам мало — жадно, до износа
Сговорят до охов и прикажут петь
Имена девичьи, ноги, руки, косы
Всех, кто попадется в их шальную сеть.
Что же бабе делать, если смотрит вечность
На нее зрачками, полными пустынь,
Да с лица поэта, светлого, конечно?
Если у бессмертья женские черты?
Гибнут, гибнут бабы, в руки ухнув эти,
Плачут, плачут бабы, всех вокруг виня.
Если ты полюбишь — расстреляй поэтов.
Все поэты воры. 
Все. 
Кроме меня. 

Аль Квотион

Стоять. И продолжать быть этим словом,
Для дураков, для нищих и калек.
Стоять. Я уже сказан, растолкован.
Стоять в снегу и верить в этот снег.
И плакать над людьми, ругаясь матом,
И петь, и плакать, и молиться в них,
Стоять иконой в теле своем мятом,
И плакать, и любить своих, чужих.
Я путеводный свет для всех чумазых,
Больных и неприкаянных сирот,
Я крик их до разорванности связок,
Когда темно, когда вокруг темно.
Я ключ от рая пьяницам и шлюхам,
Бессмертным сердцем спившийся до дна,
И вьюга, эта тощая старуха -
Моя судьба, невеста и жена. 
Стоять. И оставаться зовом, звоном
Колоколов в заброшенных церквях,
И плакать, петь, и всех любить бездонно.
Стоять. И оставаться для тебя.

Аль Квотион