Я нехороший человек, я забыл про тех, кто был здесь со мной, я исправляюсь. Не бейте меня тапками, я так больше не буду. :)

Я хотел тебя запомнить в этот вечер
Угловатым словом, впившимся в затылок,
Кружевным разнообразием оплечья.
Я хотел тебя согреть, но все остыло,
Покатилось медяками по карманам,
Зазвенело удалой базарной песней.
Я хотел тебя узнать, но без обмана.
Я хотел тебя сказать, но только честно.
Я бы даже подарил тебе, не жалко,
Сердце глупого пропащего поэта.
Но ты щелкала лениво зажигалкой,
Превращая нас из жизни в силуэты.
Я хотел с тобой уйти. Куда — не важно,
Лишь бы время не скосило безоглядно.
Я хотел тебя, да был весь в черной саже
Полурифм, твоей испачканных помадой.
Да и что теперь? Прошло. По дню, по мигу.
Превратилось в память, в самый дальний шум.
Ты осталась на страницах моей книги,
Той единственной, что я не напишу.

Аль Квотион

За окнами шалый май в рубахе из облаков
Свистит голосами птиц, смеется в мое окно.
Напели мы оба всласть, настроили оба ков,
И небо раздалось вширь, как девка обнажено.
Все двери закрыть? Зачем? Ведь жизнь понаглей блохи,
Сочится сквозь стены в дом: мудра, горяча, черна.
Судьба проползает в щель с усмешкой «купи стихи».
А чем мне за них платить? Раздал все еще вчера.
Но как не писать, когда брат-май изошел на свист,
Когда ты уже ушла, когда заболит душа?
Зачеркивая слова, до дыр протирая лист,
Я снова смогу забыть о том, что ты мне нужна.

Аль Квотион

Ты же добрый, ты же подал нищенке
Как-то раз, с любовницей гуляя.
Ничего давно уже не ищешь ты,
Ничего. Вся жизнь твоя — прямая.
Руку вытер. Мало ли… Ну мало ли?
И домой. Жена, компьютер, дети,
Как у всех обычных обывателей.
Как у всех. И слава Богу с этим.
Дома сядешь в этот теплый вечер ты,
Без тревог, без дум и ожиданий,
И легко простишь все человечество,
Оставаясь на своем диване.

Аль Квотион

Да конечно, с трудом.
Да конечно, болят
Эти письма, забитые в правила,
В поэтический, литературный формат,
В путь стихов — по которому прямо нам
Не идти, а ползти 
До последней звезды, 
До последнего хрипа из порванных
Подсердечных мембран. 
Это все — лжеплоды,
Лжедороги в четыре лжестороны.
Все равно — вырывай у ленивой души
Из груди беспокойное пение,
А захочет уснуть — так показывай шиш,
Опаляя ей чуткое зрение.
Да конечно, с трудом.
Только все же — пусть так.
В синяки и до голоса рваного.
Боль творения, в сущности, мелочь, пустяк
Рядом с муками не-созидания.

Аль Квотион

Не обижайся, я до срока постарел.
Забыл тебя, зачем-то думаю о вечном,
Стал то ли знахарь душ, а то ли пастор тел,
Стал жить умом, стал жить темно — хватило свеч бы.
Стал рассуждать все чаще. А ведь раньше шел:
Гора — так в гору. Ну а яма? Значит в яму.
Шел в свет и стыль, в окно и дверь, шел в рань и шелк,
Шел по следам своей судьбы, упрямо, прямо.
Потом погас. Как лампа — в раз перегорел.
Сижу и мну шальную память, как уроки.
Теперь скажи мне, я до срока постарел,
Или как многие, как все — ошибся в сроках?

Аль Квотион

На городских дворах прошло, пропело детство,
И не забылось, не исчезло навсегда,
Как островки огромных светлых путешествий
По землям сказочных, волшебных государств.
Был островок морей из луж и шторм, и парус,
Архипелаг большого грязного мяча,
И в детских войнах каждый был, конечно, храбрым,
Мы побеждали свои тени, хохоча.
Ни разу не было у нас чужих и лишних,
В орде чумазых и лохматых наглецов.
И были верные друзья — дороже жизни,
И были верные враги — лицом в лицо.
Мы жили так, что время бешено скакало
И оставляло только тихий оклик нам,
Но было мало, постоянно было мало,
А ближе к ужину нас звали по домам.
Я повзрослел. Набрал стихов, набрал увечий,
Пришел в дворы, уже другой, уже седой,
Но все же вслушивался, вслушивался в вечер -
Вдруг кто-то снова позовет меня домой?

Аль Квотион

Однажды не станет меня. А мир останется прежним.
В нем будет гудеть метро и мять в себе лица дней.
В торговых больших дворцах в нем будут катать тележки
Все те же простые люди. И где-нибудь лицедей,
Кривляясь перед толпой, расскажет, что мир остался,
Что в пробках пылится ум, что в жизни творится дрянь,
Что нам не понять себя, что нам не найти согласий,
Что все будут спать в быту до первого крика «встань!».
Останется все: весна, вокзалы, расчет вложений,
Больницы, сады, луга, дороги и дураки.
Да, если не станет меня, то мир останется прежним. 
Но если не станет тебя — он станет совсем другим. 

Аль Квотион

Не случились мы. Так и не были.
Век проспали и просудачили.
Были зерна — да мы не сеяли,
Прошутили их, продурачились. 
Отложили до завтра, будет вам,
Раззевали себя по времени.
Натащили в квартирки курева,
Баб, еды и пропащих терминов.
И уснули. Все как отрезало.
Не осталось от нас — ни горсточки.
Были сильными, были резвыми,
А теперь — только сны и косточки.
Ничего не хотим — насытились,
Никуда не глядим — нет дела нам.
И живем — как слепые зрители,
Наблюдая себя неделями.
Эх, сорвать бы с людей апатию,
Эту лень на десятки серий.
Проорать во дворы: «ведь братья мы!»
И разбиться башкой о двери.

Аль Квотион

Может, майская светлая дурость
Расплескала во мне облака,
Их высокость и их белокурость,
Их приветствие всем босякам,
Проходящим по жизни случайно,
Проходящим с улыбкой, вольней,
Раздающим себя гениально,
Только с музыкой, только за ней.
Может, просто затюкался в буднях,
А суббота — возьми и приди.
И теперь можно быть безрассудным,
А на завтра тебе стать родным.
Все стихи мои пахнут сиренью,
Поздно бить уже по тормозам.
Не весна это, не воскресенье -
Это я открываю глаза.

Аль Квотион

Она закрывает окна, садясь на пол.
Она любит тени, она говорит с вещами.
И я бы ее любил, если б видел толк,
И если б не в долг, без духовных у жизни займищ.
Она гасит свет, когда я зажигаю мир.
И все говорят: «вы с ней как близнецы похожи».
Я мог бы ее спасти. Но она пьет спирт,
Сшивая в единый ритм бесконечность множеств.
Я мог бы о ней сказать. Но сказать о чем?
Что мне было с ней легко? Что ее — да мне бы?
Она прижимается, шепчет в мое плечо:
«Мне больно, мне больно, когда же начнется небо?»

Аль Квотион

Ты приносишь мне чай в черной кружке,
И с него начинается жизнь
Круговой безнадежной ловушкой,
По которой мне годы кружить.
Дом становится поездом в лето,
Уходящим в пути под откос.
Но не плачь, не ругайся, не сетуй,
Мы становимся стуком колес.
Время режет. Мы едем вслепую:
Только чай, только звон и жара.
И в вагончике мая, на стуле
Я играю с судьбой в дурака.
Проиграю стихи или солнце,
Проиграю порог или срок,
А судьба широко усмехнется:
«Из тебя никудышный игрок».
Ты приносишь мне чай. Но не надо
Отдавать мне свой мир и свой крест.
Ведь твоим, мне подаренным взглядом
Не смогу заплатить за проезд.

Аль Квотион

Я стану для тебя пустым письмом,
Я стану для тебя одним конвертом.
Я стану чем-то в мире прописном,
Я стану — для тебя. И это вектор
Движения до звезд, до тех вершин,
Когда душа выходит за пределы,
И запредельно строгая вершит,
Из слов пустых вершит судьбу и дело.
И тело для себя — собор, вокзал,
И время — его с каждым мигом меньше.
Так человек, которого ты знал,
Сливается в тебе со всем прошедшим,
Сливается со стенами домов,
Сливается с решеткой и оградой
В тебе, в тебе. И все прилюдно, но
Не позволяет пропадать и падать. 
Так человек в пространстве городском
Становится неуловимо ближним. 
Я стану для тебя пустым письмом.
А ты мне — только поводом. Для жизни.

Аль Квотион

Мы еще не смотрели вокруг — было страшно увидеть
Куда нас завело это время. В провал ли? В пролет?
В импотентность идей или плоской судьбы инвалидность?
Мы еще не смотрели, пока не смотрели вперед.
Мы еще забывали, легко, все ошибки, поступки,
Но чему-то учились, хромая на все голоса.
Мы боялись, пока что боялись, но были, по сути,
Повторением времени, вбитым в небесный фасад.
Мы еще не умели отмыть своей правды от чуши.
И мы ждали. Казалось: придут, озарят, разъяснят.
Мы меняли себя, мы еще успевали стать лучше,
Но уже молча гас за решетками веток закат.
Мы боялись, как можно бояться лишь в самом начале,
Становясь в этом страхе циничнее, горше и злей.
Мы еще не смотрели вокруг, но уже понимали-
И мужчины, бывает, боятся обычных мышей.

Аль Квотион

Что ты можешь сказать мне нового? Что стихи — это только плешь
На затылке всего прошедшего? Что ни шерсти с них, ни рубля?
А я знаю. Я сам растраченный. Покатился по полю — срежь
Эти маки и эти маковки. А не то зацветут поля.
Да, я знаю, я сам исписанный. Я подгрудный еловый сбор -
Принимать по стакану вечером, пока звезды стоят кругом.
Только кажется не закончится этот долгий бездарный спор:
Спор любовника с импотенцией, спор поэзии с топором.
Да, я знаю. И тоже, в принципе, соглашаюсь порой молчать,
Потому что слова бессмысленны, не заменят простой сохи,
Не залечат простой царапины, не окупят твою печаль.
Но когда я целую женщину — продолжаю писать стихи.

Аль Квотион

Я городов объехал — мятый ворох.
И мятный дождь, и маты площадей,
И светлая молитвенность соборов,
Все было в жизни. Слышишь? Было в ней.
Дороги, вехи, драки и свиданья,
И поцелуй в разбитую скулу.
А города, на грани и за гранью
Стояли правдой, верой в немоту.
Я не упал. Хоть жизнь меня толкала, 
Тянула так — захочешь, не уснешь.
И не взяла меня петля в подвале,
И миновал меня подлецкий нож.
Судьба — актер. Она тебя обманет,
Слизнув тоску с худеющих ключиц.
Любую жизнь, не сорванную рано,
В конце прибьет к пристанищу больниц.
В палате дождь. А может быть, на сердце.
На сердце снег. И будет холодать
Все больше, больше. Хочется согреться.
И мне все снятся, снятся города.

Аль Квотион

В моей голове стаи птиц. Мне их всех не изведать.
Вороны, орлы, соловьи — их не счесть. И Бог весть
Откуда их пестрые крылья — из бед ли, из бреда,
А может, из взрослой души, растерявшей всю спесь.
Все крыльями машут. И кажется, небо роняют,
Да прямо на мокрый асфальт, разноцветный от луж.
В моей голове все кружатся безумные стаи,
Слетая, слетая как листья в великую глушь.
И каждая птица своей неоконченной песней
Стучится в висках, то свистя, то долбя, то дробя
Мне жизнь до итогов, до крика, до пошлого стресса.
В моей голове стаи птиц. Но поют для тебя.

Аль Квотион

Пиши свои стихи не ради слез,
Их выбить из людей — не дар, не подвиг.
Но если ты хоть слово произнес,
Не оснащай его безлобьем и бесплодьем.
Пиши не для того, чтобы кренясь
Большой игрушкой на скрипучем стуле,
Какая-нибудь дама, чуя страсть,
О чем-нибудь несбывшемся всплакнула.
Пиши не для того, чтоб вызывать шквал
Завернутых во вздохи восхищений,
Собрать улов, пойти на сеновал,
Сраженную взяв Нину или Женю.
Пиши, когда не сможешь не сказать,
О том, как люди падают в начале,
Как жизнью заплывают по глаза.
Нам не простят того, что мы молчали,
Когда в мозги вбивали до плеча,
Что жизнь — товар. И небо пахло сырью.
Поэтам могут многое прощать.
Но не простят того, что мы пустые.

Аль Квотион

Я мог бы сказать, что не стоит стремиться к удобному,
В борьбе закаляется дух, развивается ум,
Я мог бы сказать, что на многое были способны мы,
Пока не сложили себя в БМВ и костюм.
Я мог бы сказать, что душа — это форма прощения,
Ей петь и дышать, ей метаться по всем пропастям.
И даже не важно, что с нею — свободней? Грешнее ли я?
Я мог бы сказать, что в сберкнижке нет места стихам.
Я мог бы сказать — есть живые и есть только жители,
С последними — проще. Но с первыми — время полней.
Я мог бы сказать, что ищу человека (услышат ли?)
Ищу человека (поймут ли?) среди всех людей.
Я мог бы сказать, но не вестник, не новость, не гений я,
Обычный мальчишка — наивен, встревожен, помят.
Я мог бы сказать, что все стоит хотя бы мгновения,
Но кто-нибудь скажет об этом получше, чем я.

Аль Квотион

Забинтована марлей, оставшись опять нагой,
На любовь и на боль безраздельно, как мать щедра,
И вжимаясь мне в грудь вместо окрика в спину «стой»,
Моя жизнь пахнет ливнями, словно твоя рука. 
Сытым телом собрав придорожную пыль земли,
Зацепившись за каждый взгляд и за каждый столб,
Укрывая собой разностишья степной разлив,
Мое горе заштопано, словно бы твой подол.
В полузвон-полушепот сигая с худой груди,
Из монеток-молитв превращаясь в огромный шар,
Голубой, голубой, как небес пересвет вдали,
Мои песни прозрачные, словно твоя душа.
Неотрывно, внимательно, глядя во все насквозь,
Превращаясь в загар из звезд, в тишины завал,
И вбивая в ладони последний беззвучный гвоздь,
Мои ночи безлунные, словно твои глаза.
Я хотел бы смешать золу всех ушедших дней,
С натяжением новых, грядущих времен и жил,
И тебе подарить. Я хотел бы, молчи, не смей,
Глубоко, одержимо хотел бы тебя прожить.

Аль Квотион