Я пролил свой кофе, я время свое услышал.
Я услышал мир. А над миром услышал плач.
Обними меня, я боюсь стать сегодня лишним,
Успокой меня, я боюсь быть сегодня зряч.
Посмотри вокруг, мы стоим посреди потемок,
Мы стоим вдвоем. Мы важны? Мы с тобой смешны.
Пой мне песню, пой. Пусть поется она негромко.
Все равно мне пой, я сегодня боюсь тишины.
Стань бинтом любви, что ложится легко на раны,
Будь закатом боли, на небе моем алей,
Будь лучинкой тонкой в окне всех моих скитаний
И свети мне в ночь, и веди до своих дверей.
Если мы не сможем стать светом во тьме, собором,
Не загладим правдой ложь, не залечим язв,
То прольется уже не кофе, прольется море.
И затопит весь мир, как брешь.
И затопит нас.
Аль Квотион
Еще одно мое путешествие, совершенно сказочное, прошло на мальдивских островах. Приключенек было меньше, по-большей части я лез в них добровольно, вроде залезть на пальму и сфоткать портрет летучей лисы или с хихиканьем ползать по пляжу, собирая крабиков. Наверное, самым запоминающимся было возвращение. Перемещение между островами только по воде или по воздуху. И вот, когда мы в ночи плыли до острова, где расположен аэропорт, и со всей дури на катере впилились в коралловую отмель... Ей богу, я обнаружил, что знаю наизусть молитвы Ктулху и успел уже попрощаться с землей. Но как там красиво... Вот так:
Глянь, ей не страшно умереть,
И потому она живая.
Летает в желтой кутерьме,
Найдя в аду приметы рая.
А ты цепляешься за твердь,
В материки вгрызаясь жадно,
Весь мир в твоих глазах померк,
Ты носишь в рай приметы ада.
А что терять? О чем рыдать?
Она летит, смотри, над небом
Как разноцветная листва,
Сорвавшаяся ветром с вербы.
Ты вслед кричишь ей, тянешь вой
Из ребер, скованных в червонцы.
Лишь потому что смерть — с тобой.
А с нею — только жизнь и солнце.
Аль Квотион
Кстати, на Шри-Ланке у меня было много веселых и затейливых приключенек. Самым дурацким из них, но в моем стиле, было такое: нас повезли на лодочке по местному озеру. Оно было желтого цвета, мутным и полным всяческих не менее мутных тварей. Ну да, я празднично навернулся с лодочки в воду. Нелепо, спиной назад и сначала зачарованно смотрел, как солнечный свет отдаляется водой, гаснет, меркнет, потом почувствовал пятой точкой илистое дно и вспомнил, что надо всплывать. Когда кто-то невидимый начал ощутимо покусывать за пятки, решил, что умею плавать быстрее. Доплыл до берега, он высокий, весь в корнях, подтянулся, выполз. А потом мокрый и грязный успокаивал рыдающего гида, который за меня отвечал и понимал, что за мое полуутопление по недосмотру грозит увольнение, а с работой туго. Я не стал ругаться, сам дурак, что тут поделаешь. Вот эта речка, где я пиявок кормил:
[показать]
Другим запоминающимся приключением были три неповторимых ночи. Когда заехал в номер, я еще не понимал, почему кровати на таких высоких ножках, но радовался балдахину, почувствовал себя почти царской особой. И вот как-то вечером заметил на стенке какое-то рыжее насекомое, в меру противное. Шлепнул тапком. Минуты через две заметил еще одно. Шлепнул. После пятого посмотрел под ноги и ошалел. Пол двигался сам по себе потоком черно-рыжих спинок. Они ползли из всех щелей. Полночи я баррикадировался полотенцами, с ужасом слушая дверь. Именно слушал, потому что дверь, покрытая с той стороны стеной насекомых шипела, как закипающий чайник. Утром, выходя из номера, под ногами хрустело. Нашествие этих жуков продолжалось три ночи. Зато местные ящерицы, которые тоже просачивались в любую щель, выглядели вполне счастливыми и сытыми.
Еще мне запомнилось более мелкое событие, я был в другой гостинице, в горах. Была ночь, шел дождь. В номере был балкон, большие стеклянные двери выходили на площадку с видом на горы, покрытые чайными плантациями. Когда ночью дверь балкона начала открываться, мне уже стало не по себе. А когда в номер из пелены мокрого сумрака отделилась тень и поползла в номер... Как-то совсем не по себе стало. Я сначала вскочил и заорал благим матом, только потом уже понял, что это была крыса, которая моей реакции испугалась не меньше и ретировалась обратно в ночь.
Ну и последним приключением стало то, о котором я узнал значительно позже, уже в России. Решил я разобрать весь хлам на компе и освободить место на диске, в связи с чем засел удалять лишние фотографии. Обычно я фоткаю несколько раз, а потом выбираю лучший кадр, но такая привычка приводит к тому, что почти одинаковые фотки быстро забивают весь диск. Итак, время уборки, альбом Шри-Ланки. Листая картинки, вспоминал путешествие. Вот храм, мы ходили там босиком по камням, они были острые и горячие от солнца, я чертыхался, но упрямо шел вперед. А вот мы едем обратно, вдоль дороги раскинулось рисовое поле. Я попросил водителя остановиться, оставил своих в машине, а сам пошел фотографировать эту зелень, топтать рисовые всходы. Листаю: поле, поле, поле, травы, травы, травы. Хммм... На одной из фотографий внезапно появляется какая-то странная палка. Что такое? Удивился, приблизил и стало запоздало не по себе. Холодок по загривку прошел ощутимо. Я не знаю, как я не заметил тогда, стоя в траве с фотиком, что на меня идет охота, и из травы поднялась кобра, раззявив пасть и раскинув капюшон. Я, видимо, везучий, потому что тогда я поперся на нее, но укус змеюки божьим промыслом меня все же миновал. То ли она промахнулась, то ли передумала кусать рыжего дурака, в любом случае, выводы я сделал. Нужно, наверное, быть более осторожным в диких местах, куда меня не звали, а то так однажды снимок какой-нибудь травки может оказаться эпичным, но последним.
Такая вот жизнь :)
А еще я тут подумал, что ничего вам не рассказываю. Кидаю стихи и молчу, как партизан. А жизнь идет, радует, удивляет, в чем-то расстраивает. И вроде есть о чем рассказать, и даже что показать есть, ведь таскаю на шее фотик. И почему бы не разбавить стихи такими вот жизнепостами? Как считаете? Я думаю, что можно попробовать, почему бы и нет. Вот, к примеру, я был на Шри-Ланке, чтобы еще раз понять, что жизнь - поразительна и прекрасна. Смотрите сами:
Есть тяжесть в душе — несвершенного, неизмененного,
Есть то, в чем ты не виноват, но как будто не прав.
Чтоб семя кормить, ты идешь продавать свою голову
Вдоль старых окладов, вдоль долгих застав и канав.
Весь в мыле, уже постаревший на пропитом поприще,
Стираешь с лица круговерть, улыбаясь жене.
Она не узнает, как эта свобода чудовищна,
Она будет петь о тебе, становясь все черней.
Ты доишь судьбу. А она все мычит, упирается
И все норовит новой горестью, с силою в пах.
Ты давишь судьбу ради женщины в тоненьком платьице.
А небо горбинкой тумана застыло в глазах.
Да только плевать. Это небо — твоя рукопашная,
Святая, бессменно лиричная, жадная зябь.
Бессилие ты искупаешь мальчишьим бесстрашием
И бьешься за жизнь. Потому что иначе нельзя.
Аль Квотион
[604x556]
Не надо лести. Я ведь мало стою.
Но, кажется, могу, пока светло,
Упасть в канаву лет, срастись с землею
И стать в итоге — пепельной травой.
Тогда найдется толк от слов и ссадин,
Какой-то прок от рук моих и ног-
Сначала был неладен и нескладен,
А после, посмотри, я полем лег.
Чтоб дети вышли из домов-сараев
На поле трав в тени печальных ольх
И, теплыми ладошками касаясь
Земли, в моей груди глушили боль.
Чтоб не деля на правых и неправых,
Чтобы душой горя и не ленясь,
Чтоб бегая в моих белесых травах,
Смеялась и взрослела ребятня.
Аль Квотион
[604x594]
Ты в трамвае. За окнами сыро.
Вид сливается в долгую пасмурность
Городов, где ты выжил и вырос,
А потом стал зарплатой и паспортом.
По салону дымится газ света,
Бередя с простодушной досадностью:
Пассажиры свернулись в газеты,
И никто здесь не смотрит в глаза тебе.
Эта чуждость тогда ощутима,
Когда рельсы худеют безжалостно.
Все становятся словно чужими
От скопившейся в сумках усталости.
От таланта — копейка, монета
Бесполезная с мелкой щербиной.
Здесь лицо твое, бывшее светлым,
Контролер разрисует морщинами.
Остановка. За окнами вьюжно.
Ты сойдешь в белый лист, в междометие.
Просто ты никому здесь не нужен,
Безбилетник в трамвае столетия.
Аль Квотион
Наше время — пожар, наше время гласит
Брать руками огонь, брать рассудок в кавычки.
Если ты не способен его погасить,
То хотя бы в бензин не бросай свои спички.
В этой пошлой подкожной всесловной вражде
Расшибаются лбами хорошие люди,
Чтобы сердцем нищать, чтобы болью ржаветь,
Чтобы выносить в чреве осадок приблудный.
Но пока в горле рык сжат фатальной пружиной,
Посмотри в этот мир, в эту гарь, в этот стаз:
Эти школы, больницы — мозаика жизни.
Эти раны, экраны — мозаика нас.
Лето зреет. Но в нем лишь острее реальность,
Лето светит прожектором страшным, прямым:
Как тревожно, смотри, как гортанно, детально
Проступает все то, что разрушили мы.
Аль Квотион
Я все смотрю, как ты по зимам,
По лихолетью, по чутью,
Так просто, так необратимо,
Без стука входишь в жизнь мою.
Своими мыслями и логикой,
Стихами, спорами, рукой
На мне расстегивая легонько
Рубашку скуки мировой.
Как ты навязываешь губы
И ворох слов, и хворость снов,
Мне прививая однолюбость
На восемь бытовых ладов.
Да подожди, пускай не терпится,
Повремени. Хочу вдали
Последний раз повыть у месяца,
Последний раз побыть один.
Аль Квотион
Ты можешь быть любым, каким захочешь.
Все только выбор, шахматы, игра.
Ты можешь лесть людей принять за почесть,
Ты можешь ошибаться и быть прав.
Ты можешь век прожить свой на задворках
Или сгореть в секунду на руках.
Ты можешь вечно прятаться за шторкой
И тихо человечество ругать.
Ты можешь стать звездой, метеоритом,
Пропарывая телом скудный мрак,
Сиять окрест свободно и открыто.
Ты можешь сохранить в себе очаг.
Ты можешь быть любым. Любить плясунью
Или нести ответ в глазах седых.
Но все же сохрани в себе святую
Способность плакать от чужой беды.
Аль Квотион
До счастливых нам как до Парижа
Да пешком, босыми по камням.
Ну и пусть! Ребятки, мы же ближе
С каждым новым следом синяка.
Мне родня — голодное, слепое,
Разбитное, пьяное рванье.
С ними я за горем, за бедою.
Оземь вместе, вместе и встаем.
Эх, бездомье, песни наши громче
И летят, смотрите, высоко!
А на небе грустный ангелочек
Пот и кровь стирает нам с висков.
Нищеброды, шлюхи, недомерки,
Кто от боли горше остальных:
Я целую в губы эту серость.
Потому что я — один из них.
Аль Квотион
Лечи молчание словами. Ведь дело не в том, что иногда бывает время, когда молчать — преступно, а в том, что такое время всегда. Всегда, всегда есть в мире то, что стоит слов. Что-то или кто-то. Так лечи злое молчание равнодушных — живыми словами, лечи страшную мерзлую тишину — святой музыкой. Пусть жизнь звучит. Пусть гремит она безумным великим оркестром — о каждом и для всех. Пусть звуками голосов, перебором нот связываются души наши друг с другом, со всем пространством, которое обнимает нас, которое обнимаем мы. Пусть жизнь звучит. Пока мы еще способны слышать счастье, пока мы способны слышать боль.
Аль Квотион
На улице совсем худой скрипач,
Он кажется прозрачным, слабогрудым,
Почти не человек — бестелый плач,
Он бледный, он больной, он не отсюда.
Но музыка его летит, летит
И, поднимая на сердцах засовы,
Срывает шляпы прямо на гранит,
Поет за жизнь, за счастье и за совесть.
Идет толпа, идет по мостовым,
Идет вперед. В ней каждый прав и занят.
Идет, идет потопом мировым,
Идет, вливаясь в норы ушлых зданий.
Толпа глуха. Она всегда глуха.
Скрипач устал. Он с каждым звуком ниже,
Он тяжелеет, вниз течет к ногам,
К ботинкам и под ними — к грязной жиже.
И я в толпе иду. Я гад, я червь,
Но я кричу и верю, что не мимо:
Мы умерли! Озвучь нам нашу смерть!
Скрипач, ты слышишь? Ну, играй, родимый!
Аль Квотион
Чем оправдать мне эту жизнь? Как мне опеть ее, прославить?
Когда из каждого окна глазами маленькими боль
Глядит в меня. Глядит со мной. И ржавит, ржавит все при сплаве
Веков, эпох, наличных дней. Когда вокруг — юдоль и голь.
Когда мы звери. Да, мы звери. Мы плоть от плоти склочной стаи,
Мы чуем кровь, мы воем жалко, мы рвем своих, мы бред, мы вид.
Когда свернувшиеся души, спекаясь кровью, замыкаясь,
Ложатся смертностью влюбленных на все бессмертие любви.
Когда размазанная старость хрипит и тянет руки в юность,
Но юность спилась до депрессий и от вреда, и от добра.
Когда стихи не тянут к свету, а рвут все заспанные струны.
Чем оправдать смогу все это? Смогу ли чем-то оправдать?
Аль Квотион
Вся жизнь как будто на дороге,
Я еду — весел, пьян и резв.
Ты знаешь, волка кормят ноги,
Меня же кормит синь небес.
Я еду к ним. И в этой пыли
Лишь гул мотора, визг колес
И скорость. Скорость — это крылья.
И счастье горькое до слез.
Все остановки на минутку,
Любовь быстра. Еще до двух
Я выхожу, ловлю попутку:
Вези, родимый, в синеву.
Водитель, поддержав беседу,
То вдавит газ, то тормознет.
И я когда-нибудь доеду,
И будет страшный поворот.
Но там, где смерть порвет все цепи,
Шепну душе, глотая дым:
Лети сквозь гарь, лети сквозь пепел,
Лети до синего. К своим.
Аль Квотион
Пойми, она мне стала многим.
Она почти что стала мной.
Той частью жизни, что от Бога,
Что на душе горит звездой,
Ведущей в бой, ведущей к счастью
На много лет, на много зим,
Той светлой и огромной частью,
С которой я неразделим.
Так пусть гремит во мне великим
Оркестром, пусть немеет зал:
Да здравствует ее улыбка!
Да здравствуют ее глаза!
Да здравствует ее трагичность,
Самоотдача в пустоту.
Я ей пою! Косноязычно,
Но как умею ей пою.
Нас не смущали сор и стирка,
Счета и прочие долги.
Ведь я ей был, пойми, всем миром.
И мир ее писал стихи.
Он был дурак, курил в окошко,
Не замечая ничего,
Но целовал босую ножку
И вел неспешный разговор.
Да здравствует ее нехитрость
И острота ее локтей!
Я был ей миром. Целым миром.
И мир ее был рядом с ней.
Аль Квотион
Будет время уходить, забирая то, что важно,
Разложить судьбу в пакеты, сохранив себе простое.
За спиной оставлю бой поэтический, бумажный.
Все оставлю: лесть и шум с пережилками злословий.
Но возьму с собой тебя. За горами, городами,
За спиной у всех эпох, за приметами предметов
Мы останемся вдвоем, сбросив все, что было нами -
Моя бывшая жена возле бывшего поэта.
Аль Квотион
Прости мне все. И здесь давай простимся.
Прости мне грусть, прости мне ночь в груди,
Прости мне то, что не писал я в письмах.
Прости мне злость, поэзию прости.
Давай простимся. Просто не сложилось.
Тебе лететь, а мне смотреть в окно
И на душе баюкать все что было,
Когда вокруг на годы — никого.
Давай простимся. Не осталось слов нам,
Чтобы зашить рубашку общих дней.
Тебе лететь в основу и условность,
Мне оставаться, становясь взрослей.
Бывает, любишь до единства взгляда,
Бывает, вместе, но любовь мелка.
Бывает так, что говорить — не надо.
Бывает так, что нечего сказать.
Аль Квотион
Я пишу тебе письмо. Буквы. Смешные нелепые буквы с черными паучьими лапками. Слабые, беспомощные, они никогда не смогут вместить того, что я знаю, чувствую, проживаю о тебе. Того, что за моим окном теплый летний день. Да, замечательный, но без каких-либо примет жизни. Один из многих точно таких же дней, исчезающих в прошлом, не оставляющих следов в памяти, сливающихся друг с другом. А ты умеешь делать эти дни уникальными. Каждый из них. И пятница начинает вдруг головокружительно пахнуть сиренью, превращаясь в картину неизвестного гениального художника, а смешная круглая среда широко улыбается и лепит в небе целый зоопарк пухлых облачков. «Смотри, а это похоже на летящую птицу». Как простые, плоские, двумерные буквы могут вместить в себя твои руки на моих плечах? Горячие от солнца, почти невыносимые, но почему-то успокаивающие и очень значимые. Или пустую кухоньку в городской квартире, где каждый предмет хранит в себе твою тень, твои черты. Здесь ты стояла и смеялась, держа в руках вот эту маленькую чашечку. Здесь ты сидела и рассказывала мне про море, перебирая тонкими пальцами страницы книжки, что сейчас одиноко и забыто лежит на подоконнике. В этом самом кресле я смотрел в твои туманные глаза, жадно целуя губы. А сейчас кухонька пуста. Нет, я стою в ней возле окна, но она пуста, как пуст я сам. Как пуст и не сущ я — без тебя. Я пишу тебе письмо, я жду твоих шагов у двери, мне не хватает той жизни, которую не способны вместить слова, не хватает тебя. Впрочем, все это ты знаешь сама. Потому что именно ты, без слов, без жестов, просто стоя рядом, научила меня писать эти письма.
Аль Квотион