Стоял целый век под дверью и верил, что мне откроют.
Не те, видно, выбрал двери, а, может, не тот звонок.
Стоял на святом я месте, но было оно пустое.
А все же во что-то верил. Стоял там, как дурачок.
Псы лаяли сквозь заборы, кусали судьбу за кости,
Я кровь вытирал ладонью, я их целовал в оскал.
Меня не пускали люди. Меня бинтовали звезды.
Под теплым упругим небом я сладко бездомно спал.
Стоял бы и дальше, только разнылись на старость ноги,
Я, кажется, стал ленивым. Я, кажется, устаю.
Взять нечего — все я отдал, по слову, строке, по слогу.
До встречи, друзья. До встречи. Я вас буду ждать в раю.
Аль Квотион
Не уходи молча, исчезая без слов, ставя на будущем знак вопроса, погружая жизнь в ожидание возвращения, в вечное ожидание твоих шагов за дверью. Уходя, убивай надежду, трезво, решительно и беспощадно закрывая все двери. Не уходи так, словно кончается кислород, и становится нечем дышать, оставь хоть что-то — память или сожаление, ненависть или сны. Не уходи так, как затягивается пруд ряской, скрывая черное и честное зеркало воды. Не становись мучительно медленной в своей неизбежности и невозвратимости. Просто — не уходи. Останься со мной. Стою, шепчу в пустоту одно и то же заклинание: «Не уходи, не уходи, не уходи». Но ты молчишь и смотришь в окно так, что я не могу говорить. А за окном… Да что там за окном? Что ты высматриваешь в том равнодушном пейзаже, к чему стремишься, куда бежишь? Никто не ждет нас в мире за окном, никто не ищет, никто не узнает. Остается греть друг друга, заваривать чай, искать в темноте дорогу к свету, зализывать дыры в сердце, ловить губами тонкие пальцы, целовать глаза, щеки, лоб и бесконечно повторять: «Не уходи, не уходи, не уходи».
Аль Квотион
Наступило лето. Наступило твердо, уверенно, детской босой ножкой в весеннюю лужу. Зазвенело браслетами солнца на запястьях, улыбнулось широко, пригрелось на широкой груди земли, задышало жарко, подняло пыль, расцеловало небо облаками. И стало светло. Ночи все короче, лица все яснее, светлеет мир, отечески гладя маленькое лето по русым пушистым волосам. Нет, мир не становится идеальным, просто летом на его открытые ссадины и внутренние раны садятся бабочки. Если весна была обещанием, то лето стало явью. Лето стало подарочным проявлением счастья для всех и каждого. Тем счастьем, которое не требует усилий, понимания, даже доброты, которое просто есть — бери на здоровье, уноси полные карманы солнечных зайчиков, врывайся с разбега в прохладные островки вечеров, сбрасывая зной с загоревших плеч, дыши прохладой у воды, собирай вязанки лесных теней и грейся, и смейся, потому что лето однажды закончится. Конечно, оно не будет вечным, но все же оно будет прекрасным. Только почему-то даже прекрасное лето не делает нас человечнее.
Аль Квотион
Ты на земле сиротствовал и плакал,
Пел не светло, но все же от души.
Нес звездный мир по грязи и по дракам.
Прощая всех, порой и сам грешил.
Да что там, жил. Невольно ошибался,
Но оправданий скудных не мостил.
Все исправлял что мог. Как в первом классе
Над прописью кропя до десяти.
Ты на земле был так, всегда не к месту,
Но обвенчался с девочкой-весной.
Она цвела, смеялась как невеста,
А ты ей пел мотивчик тихий свой.
Ты на земле был нищим и поэтом,
Ты был тюрьмой печалей и тревог,
Да не жалей. Ты там, в огромном свете,
На небе станешь ангелом Его.
Аль Квотион
Сначала она носилась по даче, удивительным образом оказываясь сразу в нескольких местах одновременно. Вроде только что я говорил с ней на кухне, заваривая себе кофе, а через секунду она уже стучится в окно и протягивает мне букет только что оборванных разноцветных сорняков. Или фыркает у костра, размазывая по носу черную золу и обворожительно смеясь. Прямо сейчас она валяется в траве, чумазая как чертенок, уставшая и счастливая. Щурится на солнце, улыбается. А я смотрю на нее и вдруг понимаю, что именно таким и должно быть мое самое счастливое лето. Как она. Чумазым от веселых костров, сонно и мирно улыбающимся небу и валяющимся в колыбели трав. И обязательно с какой-нибудь простой ромашкой за ухом. Лето без причин, счастье просто так. Солнце босиком и речка налегке. Дурящие голову полевые цветы в волосах, звездные россыпи ночью. Мы шли под ними, осторожно щупая ногами черную землю на предмет ям, но глядя только вверх, только вверх и друг на друга. Да, таким я вижу идеальное лето, лето лучистых облаков и родниковой воды. Но самое главное — она лежит в траве, чумазая, легкая, прекрасная, родная. И разве можно ее не любить?
Аль Квотион
Мне хочется в саду поставить статуи.
Пусть каменные лица вечно смотрят
На то, чем будет мир, и кем в нем стану я,
На листьев всесезонные узоры.
Пускай стоят там. Неподвижно, каменно,
Напоминая — жизни срок короткий.
Я рядом с ними словно пленник в камере,
Целующий сталь собственной решетки.
Пускай стоят, когда ты станешь сценой мне
Прощания, когда я петь устану,
Когда не отличишь ты в узком зрении
Щеки моей от призраков тумана.
Когда уйдешь, одев столетье трауром,
Я в сад вернусь смотреть в печали некой,
Как человек, что стал когда-то мрамором,
В моих глазах вновь станет человеком.
Аль Квотион
И прожив почти всю жизнь в Питере, я его знаю и с другой стороны, далекой от того туристического варианта, который на каждой открытке. Я знаю его таким (на самом деле фоток из путешествий намного больше, но все выкладывать замучаюсь) :
А еще значимое для меня путешествие - это возвращение. Я был дома. Родной город встречал дождями, как всегда. Фотки там:
Мир — пустая консервная банка, мир — скелет, мир — костяк причин,
Этот мир — не душа, наука. Этот мир сам себе не рад.
Никого в этом мире не жалко. Ох, ни девок и ни мужчин.
И никто никому не нужен, и никто никому не брат.
Только химия, только нервы и инстинкт, и закон резни,
Право сильных и право денег, право, лево — везде одно:
Ты родился одним из многих. Ты копейка, ты заменим.
Станет больно — иди, напейся, чтобы сделалось все равно.
Только ты же поэт, как будто. Так гори-выгорай в добро,
Целый мир зашивая пением, превращаясь в иголку, в нить.
Ведь затем и нужна поэзия, ведь затем и нужна любовь:
Дописать в него что-то светлое, что способно заставить жить.
Аль Квотион
Мир лишился запахов, и лето стало картинкой. Словно ты сидишь в теплом, почти жарком от июньского зноя вакууме и смотришь на двумерное изображение неба, деревьев, домов, людей. Не пахнет ни листвой с разномастными вкраплениями цветочных ароматов, ни бензином. Будто бы жизнь отошла от тебя на шаг и начала смотреть со стороны, а ты видишь ее, рвешься к ней, но не можешь дотронуться, не можешь коснуться ее упругого движения во всей его полноте. Если подумать — пропажа даже знакомого, бытового запаха мокрого после грозы асфальта способна изменить весь мир до неузнаваемости, сделав его изысканным и искусным, но муляжом. Бутафорской подделкой под ту реальность, к которой ты уже привык, перестав замечать. Нет, все осталось: и солнце шпарит на полную катушку, и птицы свистят на все голоса, и люди продолжают любить и ненавидеть друг друга, и, в принципе, с этой потерей можно жить, даже быть счастливым. Но страшно подумать: а что, если каждый из нас, сам того не зная, по-своему живет в мире, лишенном запаха?
Аль Квотион
Ты, кажется, ангел. Те белые плечи
Никак не могли подниматься от пыли.
Меня время топчет, тебя время лечит,
Ты, видимо, ангел над темной могилой
Моей головы в эпиграмме житейской.
Ты ангел, и быть по-другому не может:
Крылатые руки, точеная шейка,
Почти что прозрачная тонкая кожа.
Как будто тебя наполняли не кровью,
Не ставили в кость, а растили в ладонях.
Я встал от земли, ты спустилась с верховий.
Ты ангел, конечно. И я это понял
По тихому смеху, по медленной грусти,
По жалости к людям, по шалости песен,
По слез с позолотой церковному устью.
Конечно, ты ангел. Твой образ небесен.
А я бестолковый, сердечный, увечный.
Эх, мне бы не рваться на людях струною,
Принять бы как дар и любить тебя вечно.
Но я все ищу в тебе что-то земное.
Аль Квотион
Не просто так случились мы и шли по краешку
Тропы времен босыми пятками в траве
Своей любви, почти святой, почти монашеской.
Не просто так учились петь и не черстветь.
Ты станешь светом, ветром, станешь тонким кружевом
Полузабытой подневольной красоты.
И я войду в тебя, как в тайну, как в супружество,
Как в зал скульптурных и немыслимых святынь.
Ты станешь эхом, ты зачем-то пригодишься здесь,
Нащупав цель, махнешь за ней, почти летя.
Быть может, мир облечь в огонь, а, может, вишни есть,
Целуя лобик колыбельного дитя.
Я тоже, в общем, заблудившись в росте творчества
Не пропаду, не брошу дальних и своих.
И этот век, судивший слепо, неразборчиво,
Когда-нибудь усыновит мои стихи.
Аль Квотион
Сегодня день какой-то однобокий,
Он спекся в час, свернулся и закис,
А мне идти единственной дорогой,
Идти живьем на поприще тоски.
Туда, где быт разжеван и растроган,
Где все равны и правде, и вранью.
А что я? Камень, брошенный от Бога
В ваш сонный мир, в ваш сытый неуют.
Туда, где жить — почти плевать в колодец
Горчащей злобой, завистью слюной.
Где вы всегда темны на фоне солнца,
Но так светлы в сравнении со мной.
А мне идти, садиться на троллейбус
И ехать прочь, и всех благодарить
За дар дождя, что в ноги бросил небо,
За то, чем станут все календари
В своем конце морщинистом, беззубом.
А мне идти по родственным камням.
И хорошо, что я еще пишу вам,
И то, что вы не слышите меня.
Аль Квотион
Есть те, кого хочется любить. И есть другие, те, кого легко забывать. До страшного легко исчезают из памяти их черты, становясь белесыми пятнами без примет, исчезают их имена, становясь молчанием, исчезают они. И в моей жизни есть те люди, над лицами которых я не захотел склониться, проходя мимо, уходя все дальше. Кажется, они тянули руки мне навстречу, кажется, они что-то шептали сухими губами. Я все забыл. Я шел вперед к совсем другим, которых легче было понять, кого приятнее было видеть, с кем удобнее было стоять рядом. Люди исчезали. Из памяти, из жизни, из меня. Без боли, без чувства потери, словно и не было их никогда, этих людей. Но время идет, и со временем приходит жалость, приходят грусть и раскаяние. Невесомо они гнездятся в груди, невесомо и невыносимо. И сомнение, почти неразличимое под множеством отпечатков следов хороших идей о том, что все твое останется твоим, но все же сомнение. А вдруг моими, данными мне Богом были именно те, кто тянул навстречу руки, прощал равнодушие, печально смотрел в спину светлыми от слез глазами, те, кого я так и не смог полюбить?
Аль Квотион
Идти легко. Идти и жизнь кормить.
Башка легка, дороги разлюбезные,
Да на плечах не куртка — целый мир,
Наброшенный безжалостной поэзией.
В нем все для нас — стихи и губы дев,
Все хорошо, не думай негативно.
Но твердо помня о чужой беде,
Скажи, как самому то быть счастливым?
Скажи, как отвернуться от людей,
И пить, и есть за окнами, за шторами,
Как истину забыть — люби-жалей
И сострадай, срезая в сердце взоры их?
Конечно, спальня есть и есть трактир,
И радость жить поодаль, за речушкою.
Но с плеч моих срезая целый мир,
Мне в душу смотрит счастьем равнодушие.
Аль Квотион
Жизнь иногда бьет так, что ни слез, ни зги,
Ни подышать — лишь кашлять,
Ни спеть — лишь матом.
Только стихи остаются, одни стихи -
Вырваны из души, а не с неба взяты.
Только блокнот,
Пахнет кровью он и смолой,
Только слова,
Не писать их — на горле резать.
Вместо спокойствия в строках — заупокой,
Вместо молитвы светлой — до черни мерзость.
Век мой стоит в дверях.
Он угрюм, небрит.
Я у него в ногах как щенок канючу.
Вместо костей ломая размер и ритм,
Жизнь, улыбаясь стервой, чему-то учит.
Аль Квотион
А не Твой ли, Господи, свет,
Не его ли скупой огрызок
Откололся в меня? И жизнь
Не Твоей ли руки антреприза?
Так о чем горевать? Поди,
Не растрачена эта свечка,
Раз словечки бегут на лист,
И укрыть их от взгляда нечем.
Значит, мне еще целовать
И плясать отпустил Ты срока,
Значит девки посмотрят вслед,
Зарумянят закатно щеки.
Значит, я им еще спою
Обо всем, что в глаза попалось:
И про нежный рассвет в лесу,
И про ночи распутной наглость,
И про то, как во тьме, в беде
Укрывался я облаками.
Все спою — отчего ж не спеть,
Если свет Твой гудит словами.
Стану мудрым ли я, седым
Или, может, махну с разбега
За последний из сущих дней
До последнего мне ночлега,
Но когда на Твой суд пойду,
Все как есть расскажу, без утайки:
Я любил тяжело, темно,
Но стихами горел я жарко!
Аль Квотион
Тебе плевать на это время,
На лад и люд, на лагеря,
На дыры в мире, дыры в чреве,
Тебе уже на все плевать.
Стоишь в заплеванном подъезде,
Молчишь, заклеванный судьбой,
Еще не нищий, но безмездный,
Еще не пьяный, но дурной.
Ты завтра купишь себе девку,
Через два дня продашь друзей.
Тебе плевать. Вся жизнь — объедки
Любви и дружбы не твоей,
Чужой. А ты лишь дверь входная
В подъезд. Стоишь полуживой,
Уже не чувствуя, но зная -
Твоя душа умрет с тобой.
Аль Квотион
Россия ведь не менее красива заморских стран. Так что есть и такое вот маленькое путешествие, Торбово, охотничьи угодья. Я взял удочку и был тихонько счастлив. И ужин себе наловил :) Фотки там:
А помнишь, сколько мы ругались?
По мелочам, за ерунду.
Жизнь разбирая на детали,
Губу по-детскому надув.
И ты молчала, ты хмурела,
А я кричал тебе в стихах:
«Отстань, какое тебе дело
До лирика и дурака?»
Как мы ругались — страшно, гибло,
Ты помнишь муть домашних войн?
Конечно, помнишь, не забыла
И не простила ничего.
Или простила? Дом наполнен
Каким-то светом золотым.
И ты все та же — небо, поле
В тебе. И я иду по ним.
Аль Квотион