Так, наверное, надо жить,
Побратавшись со всей промозглой
Человечностью. Печь коржи
Слов немых, затаивших возглас.
Да на всех: на своих, чужих,
На друзей, на врагов, на лишних.
Так и стоит, наверно, жить -
Растревожить азарт давнишний,
Тот мальчиший, из всей красы
Выбиравший лишь свет и юность,
И в муравность идти босым,
Лишь сорвется с цепи июльность.
Ах, как жарко горит огонь
Под рубашкой. И тлеет лето.
Выкинь скрипку, возьми гармонь
И пропой что еще не спето.
Ах, как пахнут девиц духи,
Голова как легко дурнеет,
И куда-то летят стихи,
За основу взяв птичьи перья.
Аль Квотион
Я мог бы ждать тебя весь век
И пару лет еще в довесок.
Но только жизнь — плохой стратег,
А смерть, возможно, только слесарь,
Который чинит нам горбы,
Их твердый сплав сметая в урну.
Я ждал бы. Если бы, кабы.
Я ждал бы. Только это трудно.
Мне сложно ждать под летний зуд
В равнинной схеме мелких будней,
Когда стоишь, обут и худ,
И смотришь в ночь. И ночь безлюдна.
Мне сложно ждать, когда идешь
По полю. Но лишь день займется,
Ложится в руки мои рожь,
Ложится. Не дождавшись солнца.
Аль Квотион
У нас то грозы, то ясно. Погода меняется так быстро, что я не успеваю за ней, а в итоге стою промокший в зазеркаленной дождем траве, уже вбирающей в себя солнце. Стою, пахну этим летом и сочиняю новое письмо для тебя. Впрочем, что здесь сочинять, если ты — внутренняя речь всех этих писем? Или просто мои глаза полны тобой? Вот и выходит, что пишу про лес, а в духовности деревьев между строк танцуешь ты. Пишу про поле, а на тонких шейках полевых цветов проступают твои улыбки. Как много их, как светлы они, как горят! И знаешь, звенящее твоим именем небо вдруг начинает выглядеть моложе на целую эпоху. Сизо разливается над головой снами наружу, и из растрепанных карманов облаков сыпятся на землю то ли стихи, то ли молитвы. Милая моя, вслушайся, весь мир поет, и звучим в его огромной песне и мы. Ты, моя млечная и озорная, я, влюбленный дурак, и все в унисон, и все вместе. А где-то совсем близко, шаг в шаг (вслушайся, родная!), рядом с нами тихо ступает Бог.
Аль Квотион
Ты ошибешься, подневольно сиротея,
И вроде прав, а все одно идет на ум -
Что приходящий с первой истиной к рожденью
Уходит прочь с десятой правдой потому,
Что время движется, порой сужаясь в точку,
Не оставляя ни минут, ни перспектив,
А изменение себя дает отсрочку,
Дает надежду, превращаясь в слово, в шрифт.
Ты пишешь жизнь. Ты в ней разбросанный и впалый.
Ты примеряешь новый выбор пиджаком.
И наступает день, где времени не стало.
Тот самый день, в котором мы с тобой живем.
Аль Квотион
Мы скоро встретимся опять.
Я буду ждать.
Я буду жить.
Я буду время пожинать
И каждым часом дорожить.
Сейчас пора спешить, пора
В тугое небо одному.
Целуй меня в изгиб пера,
Целуй в огонь,
Целуй во тьму.
Так начинается невроз,
Вопрос во рту,
Подсчет минут,
Твой личный, местный, как наркоз
Почти не страшный Страшный Суд.
А мне стоять,
Тушить покой
Окурком в душу, в самый лед,
Смотреть, как медленно, легко
На сердце сядет самолет.
И все, пора.
Храни меня.
Пора дожить,
Пора бежать.
Пора проститься и обнять.
Мне очень жаль.
Я буду ждать.
Аль Квотион
Он был своим. По духу, в доску.
Да не сложилась в целом жизнь,
Была она лихой и жесткой,
А он был в ней — простой мужик.
Пытался что-то мирно делать,
Но получал всегда слепой
Отказ. Дышал почти что в пекло,
Шептал в кулак: «Вы что, я свой».
Не слышали. Нет смысла слышать
Слова, не ставшие рублем.
Он подбородок тер отвисший
И ставил крест на всем былом.
Шел дальше. «Я же свой, пустите!»
За окнами включался свет,
Но, словно вируса носитель,
Он был не нужен, не согрет.
Потом нашли. Весь мир стал кляксой:
Ботинки, хрип на мостовой.
Он кровь плевал и удивлялся:
«За что же, братцы, я ведь свой…»
Аль Квотион
Ты много лет смотрел в окно
И видел время и пространство -
Из нас оно сотворено
И нами смято до злорадства.
Ни склеить, ни связать, ни сшить.
Лишь песен сыпались обрубки
Из расшатавшейся души
И выпадали словно зубы.
А ты смотрел в окно, цедя
Молитвы, ты смотрел в пределы:
Шли люди каплями дождя,
Ручьями уходили в землю.
Но ты же здесь. Тогда иди,
Иди и будь, чтобы однажды
Понять — любой путь проходим,
И каждый стоит жизни, каждый.
Ты здесь затем, чтобы в горсти
Укрыв, украв людские плачи,
Всем приходящим мир дарить
И целовать всех уходящих.
Аль Квотион
Жизнь в тебе выросла, взросление уже переписало лицо в каталог прожитого, расставив цены за каждое слово и действие. Но ты все так же спишь в позе эмбриона, прячешь руки на груди, тянешься подбородком к коленям, жалко и беззащитно сжимаешься, ставя собственным телом запятую на белом листе простыни в то время, когда все вокруг превращается в слова. Слова стен, слова шкафа, слова письменного стола, между которыми зажат ты знаком препинания, становясь неотъемлемой частью квартирной ночной повести. Ты спишь тревожно, и вместе с тобой спит твоя память, твои страхи и твоя жажда. Тени ползут по спине, поднимаются выше, с любопытством заглядывают под веки, но ты хмуришься, отгоняя их. Отгоняя, прогоняя все, что может помешать, что может спугнуть, испортить эту долгую, темную, страшную ночь, наполненную внутренним светом. Да, именно светом, не смотря ни на что. Потому что только сейчас, когда ты спишь, ты вновь обретаешь все утраченное, обретаешь все, что тебе никогда не будет дано.
Аль Квотион
Это не важно, что ждет впереди и на что я растрачу
Скудный задаток судьбы, не талант, а стакан
Времени, песенных слов и в конце быстрых строк — многозначий.
Это не важно, я гость здесь — не узнан, не зван.
Это не важно, какой завершатся бедой развеселые годы,
С улиц каких меня выгонят ангелы в рай,
Пряча в шпаргалки небес мою ясную светлую одурь
И бестолковый, сумбурный, духовный раздрай.
Только бы видеть пальтишко, в котором ты ходишь по парку,
Издали видеть и знать — ты живешь, ты жива!
Только бы видеть и петь, и смеяться, и плакать,
Только бы видеть тебя и огнем вызревать.
Все остальное не важно, не ценно, на сердце не цельно -
Что уготовано дальше, что ждет впереди,
В черные пропасти глаз мне сойти или в черную землю
С белой иконой любви на иссохшей груди.
Аль Квотион
Мы встретимся. Небо, бледнея над нами,
Заплачет в ресницы и станет короче.
Так свечи, встречаясь, сливаются в пламя,
В единое пламя, горящее ночью.
Мы встретимся в городе шумном и светлом,
Но в свете своем забывающем лица.
Мы станем протестом, мы станем памфлетом,
Стерев равнодушие с сонных провинций.
Мы встретимся поздно, смешно и бесславно,
И небо над нами осыпется сыро.
Мы встретимся, чтобы друг другу оставить
Духовные муки, духовные дыры.
Мы встретимся…
Аль Квотион
Не скули, не жалей себя. Этот мир создан для
Боя.
Все, кто слаб, здесь лежат, хрипят,
Воют.
Их добьют, что еще с них взять?
Рубль.
Это лучше, чем целовать
В губы.
Как ни бейся в чужие лбы,
Проку
В этом нет. Ты уже забыт,
Проклят.
А сражаться… Да ты кому
Нужен?
Перетопчут, порвут, сомнут
Душу.
Выдаст Бог и свинья нас съест.
Славно.
Так, уродуя нашу жизнь, улыбается бес-
Правность.
Аль Квотион
Ты у порога красоты,
Ты рвешься к ней, сжигая вехи.
Горит земля, горят посты,
Горит, горит структура века.
И дым ползет, голодный дым,
Он жрет себя, он жрет пространство,
Он пахнет чем-то нефтяным,
Он бездна, тьма, он окаянство.
Ты у порога, ты скулишь,
Ты задыхаешься от гари,
Срывая свет, взрывая тишь.
Считая время по ударам,
Несешь войну. Не лицемерь,
Ты не душа, ты лишь удушье.
Она откроет тебе дверь,
Когда придешь к ней безоружным.
Аль Квотион
Ты знаешь свою улицу наизусть. Ты вырос на ней, вызрел, и, скорее всего, именно на ней ты встретишь старость. На одной единственной улице, в маленьком неуклюжем дворике из всего огромного мира. И на этой улице ты однажды захлебнешься от скуки и однообразия. Ты станешь проклинать стену дома напротив, сломанную скамейку возле соседнего подъезда, большой, уродливый, вечно переполненный мусорный бак на углу, расползающийся по асфальту грязными пакетами все дальше и дальше. Ты начнешь ненавидеть повседневность, проявляющуюся здесь во всем: в равнодушных лицах шатающихся прохожих, в режимах учебы и работы, в расписаниях автобусов, в посуточном повторении одной и той же ноты жизни. Ты будешь смотреть телевизор, читать книги или облизывать глазами монитор, узнавая иную жизнь, чужую, яркую, быструю и новеющую с каждым часом. Ты тайком позавидуешь и попробуешь хотя бы в мечтах накинуть эти переживания на тщедушные плечики собственной судьбы. Но судьба стряхнет твои фантазии с плеч и останется точно такой же, какой была. Тонкой, тихой девочкой, любящей не жадно, но верно. Читающей в книгах дождя маленькие капельки красоты на оконных стеклах. Держащей на остром пальчике яркую крылатую божью коровку счастья. Хранящей на лице светлую улыбку дружбы и глубокий взгляд близости. Оставаясь пускай скучной и повседневной, но все же только твоей. И только тебе несущей свои почти детские, простые и великие дары, чтобы однажды ты понял — в этом однообразии незаметно рождалось что-то божественно прекрасное, и именно с этой скукой связано все самое лучшее, что было у тебя.
Аль Квотион
Проходит не время, проходит природа, вслушиваясь в собственные шаги, смягченные влажным мхом затаенной жизни. А мы остаемся в своем доме. Мы с тобой остаемся тьмой очень личного, интимного письма в ярком свете городской ночи. Это письмо — наш с тобой разговор. Пусть другие думают, что это не так, что это творческая дань вечно голодному зрителю, пусть. Мы продолжим беседу. Шепотом, повинуясь переменчивому настроению друг друга, вороху разнокалиберных мыслей, кардиограмме закатов и рассветов. Мы остаемся в доме, и со стороны он кажется полым, медленно стекающим к дороге — словно спешащим успеть за несущимися вдаль машинами, но на деле лишь неторопливо провожающим их глазами окон. Пусть мы забыты всеми среди недостроенных монументов человеческого величия, в этом недоразвитом городе черных глаз и сиреневых деревьев, но в маленьком доме, сплетенные в тугой переплет, собирая в себя ночи писем, мы остаемся живыми. И в этой тесноте единства невозможно понять, одна ли жизнь здесь проходит или две.
Аль Квотион
Когда-то ты хотел изменить весь мир. Сделать его не добрым, но новым. Ты внимательно изучал бактерию жизни под микроскопом взгляда, чтобы однажды найти нужную химическую реакцию души, способную пересоздать костенеющую реальность в горячий пар эфемерного идеализированного будущего. Но что-то всегда отвлекало. Сперва ты жаждал быть любимым и нужным, боялся совершать действия, которые могут оттолкнуть людей. И люди, не несущие смысла, пожрали твое время. Значительно позже ты понял, что действительно важны были единицы. Сначала ты верил, что должен быть счастливым, и укутывал голову мягкой стерильной ватой имбецильного спокойствия. Потом ты понял, что перепутал счастье с удобством, и врос в недеяние, усыпив в себе любые движения ума и духа. Теперь ты становишься макулатурой разбросанных тетрадей, сопричастных к искусству. Желтым спутником вида из окна, соучастного безмолвной вымирающей суете. Вязкой теплой каплей поцелуя на сопредельных губах. Теперь ты неподвижно лежишь, уткнувшись опустошенным лицом в землю, а тяжелое солнце медленно катится по твоей спине, но ты этого уже не замечаешь. Когда-то ты хотел изменить мир. Теперь мир меняет тебя.
Аль Квотион
Цинизм похож на лезвие, которым
Готов ты препарировать весь мир.
Что есть любовь? Конечно, только морок.
Что есть печаль? К скучанию гарнир.
Шарниры, гайки, механичность жизни,
Итоги, цели, химикаты чувств.
Конечно, ты сейчас безукоризнен
И точно всех умнее, без причуд.
Да и стихи — расчет: слова, педали,
Строфа, ритмичность, схема, график, болт.
Ты разобрал гитару на детали,
Но музыку в ней так и не нашел.
Аль Квотион
Когда он встречает ее, тюрьма его лица становится больницей. Но когда эта маленькая женщина проводит теплой ладошкой по колючей щеке, больница превращается в собор. В тяжелых морщинах, разрезающих лоб, как будто начинает просвечивать небо. В покрасневших и уставших от чтения глазах резко взмывают ко лбу-небу стаи птиц. Шум их крыльев похож на аплодисменты полного зала, шум их крыльев мешается с дальним звоном колоколов, превращаясь в светлую симфонию, звучащую трагично и прекрасно. А маленькая женщина уже сидит на полу по-турецки скрестив ноги и говорит. Медленная речь течет морфием, проникает под кожу, растворяется, успокаивая, убаюкивая, усыпляя его душу, в этот момент становящуюся видимой, почти осязаемой. Он засыпает. Ему снятся стихи, он пишет и пишет их на парусах облаков, на простынях снега, на белом притягивающем взгляд плече женщины. Ему кажется, что этот сон продлится вечно. Но когда она уходит, его лицо темнеет, темнеет и в итоге гаснет, снова превращаясь в тюрьму.
Аль Квотион
Каждый вечер ты идешь домой с работы. Ты проходишь по улочкам мимо домов измученного цвета, ты садишься в общественный транспорт и равнодушно едешь по звездам из пустоты в пустоту. Ты смотришь в мутное окно дребезжащего автобуса и видишь собственную жизнь в неизбежных долгах взятой ответственности и постоянном, неумолимом чувстве вины. Словно ты и вправду виноват, словно этот медленно ползущий город за стеклом — твое личное надгробие, словно кроме пустоты не существует ничего, как бы ни старался ты придумать осмысленный мир. Ты смотришь вокруг, ты ищешь хоть что-то — проблеск, просвет, цель, интерес, желание, хотя бы форточку с новым видом на пространство. Но за каждым поворотом дороги, жизни, судьбы, времени, стремлений и амбиций, ты, жаждущий новой перспективы, видишь все те же зубы домов измученного цвета, сжатые бесприютностью в тупик.
Аль Квотион
Ты не в моей памяти, которая сонной старухой теряет свои скудные богатства из дырявой сумы прошлого. Ты не в моем завтрашнем дне, не проявляешься сомнительным эфемерным силуэтом на тонкой кожице будущности. Ты не в моем сердце, этом мышечном агрегате, яростно гоняющем кровь и штурмующем спазмами мигрени и без того больную голову. Ты даже не в голове, тяжелом вычислительном центре каждого шага и действия. Нет, ты стоишь в огромном пространстве, в той великой данности жизни, где деревья мокрыми псами стряхивают капли дождя, где разрозненные люди, переплетаясь с простором неба, создают мир настоящего, где слова звучат в полный голос, где любое прикосновение чувствуется сущим и живым. Ты именно здесь, в опасной близости с душой. И душа замирает. А жадные руки уже ищут твое тело, твое мерное, мягкое тепло, наспех и неуклюже расстегивают, обрывают пуговки скромности, которые звонко стучат, осыпаясь на пол. Ты здесь, ты не можешь быть нигде больше, ты рядом, ты со мной, в каждом мгновении бытия — сладко замершая душа, звонко падающие пуговички, обнажившаяся ключица счастья. И это — единственная истина, которую я узнал.
Аль Квотион