У нее кружевные перчатки,
Сумасшедшие злые чулки.
Она пишет в каком-нибудь чате,
Не меняя себя на таких -
Полукровок земли и созвездий,
Бесполезных, лохматых, чужих.
Ее мир молчалив и безбеден.
У нее светлый смех цвета ржи.
Можешь выбросить все свои письма,
У нее прейскурант и типаж.
Для нее ты — песчинка из тысяч,
Создающая жизненный пляж.
А ты пишешь и пишешь на стенах,
На листах, облаках, на себе:
«У нее золотые колени,
И глаза цвета поздних небес».
Слышишь, мальчик, ну хватит, довольно,
Плюнь на все, не хрипи, не скули.
Никогда не люби, это больно.
Никогда не живи без любви.
Аль Квотион
Грядущее пока что слепо,
Кричит в пеленках о себе,
Каркас его еще не крепок
И до безгрешных мыслей бел.
Пройдут года, оно восстанет
И вдавит прошлое в асфальт
За ложь всех наших обещаний,
За поцелуев наших фальшь,
За то, что мы их малолетство
Своей бедой свели на ноль,
Что в аллегории наследства
Мы оставляли только боль.
Пройдут года войны и лени,
Мудрея только в смертный час.
Но мы — земля для поколений,
Им всем на свет расти из нас.
Аль Квотион
Грязно-бежевые стены,
Шум из окон, суета,
Пауком сидит антенна,
Пылью города желта.
Мелководные соседи,
Их пустая болтовня -
Кроме этого на свете
Ничего нет у меня.
Но с каким-то нежным чувством
Я храню в себе свой дом,
Потому что дальше — пусто,
Страшно, стыло и темно.
Потому что за стеною
Чей-то крик хватает ночь
И ломает ей литое
Тело, давит во всю мочь.
Так влюбляешься в пространство
Бытовых тахикардий,
Потому что постоянно
Страшно, страшно выходить.
Потому-то, заключаясь
В стены, в крыши, как в хомут,
Я храню с огромным счастьем
Грязно-бежевый уют.
Аль Квотион
Свети, душа!
Свети, душа, для всех,
Кто жаждет света, умываясь тьмой.
Свети, свети, душа, из всех прорех,
В любой дворец, в любой дверной проем.
Гори, родная! Не жалей себя
И всполохом веселого костра
Раздвинь нам ночь, повисшую в ветвях,
В паучьих ветках всех прошедших ран.
Давай, родная, жарче, горячей!
Да не скули, не искажай лицо.
Смотри, как из проросших в нас теней
Растет любовь лохматым огольцом.
Ну что же ты ослабла, отцвела,
Зачем, зачем дрожит твоя рука?
Свети, душа! Гори, сгорай дотла!
И не печалься, эта смерть легка.
Аль Квотион
Остаешься как будто один,
Закрываешь глаза в потолок.
Этот вечер почти лебедин -
Белым криком струится у ног.
А вчера ты закрыл свою дверь,
Не жалея уже ни о чем.
Ты как будто один, но сквозь щель
Пахнет жизнью и пахнет жильем.
Да один ли? До света охоч,
К тебе мрак прислонился плечом.
Слышишь? В дверь твою просится ночь
С человеческим бледным лицом.
Аль Квотион
Ты вчера рисовала когтями по стенам,
Задевая мои распростертые руки.
Я привык, ты такая.
Во всех переменах
Ты языческим богом, сплетенным из звуков,
Жарко пляшешь в руинах бессмертного тела,
Смертным танцем своим задевая все нервы.
Ты опять убегаешь?
Ну что же поделать.
Все равно ж догоню, я люблю тебя, стерву.
Аль Квотион
Вот такое мне выпало счастье -
Ампутация свежей души.
Давит время, под кожу врезаясь,
И в груди раздвигается вширь.
Мне ведь тоже хотелось со всеми
Научиться хотя бы дышать,
Да пока все на ладан, тюремно,
Подсердечные крики глуша.
Мне хотелось запомниться светлым,
А на деле — забылся темно.
Мне хотелось, чтоб птицы свистели
Из ожурья мальчишьих стихов.
Посмотри, из коротких затиший
Поднимается времени ость.
Я живой, я живой еще, слышишь?!
Только с жизнью все чаще я врозь.
Аль Квотион
Будем жить в однодневных домишках
И слоняться тенями по свету,
Будем тайно стареть до одышки
В коридорах, в улыбках, в конвертах.
Будем верить, что лучшее — дальше,
Будем помнить, о прошлом — ни слова,
И однажды, лениво заждавшись,
Выйдем в синюю дверь небосклона.
Отразимся глазами в витринах,
Ляжем вместе росою на поле,
Будем жить очень тихо и мирно,
Словно не было полночи боли.
Аль Квотион
Нарисуй мой портрет на стенке
И запомни меня таким:
На побелке и без оттенков
Размелован, почти незрим,
В твоем времени не увязан,
И не слово, а так, падеж -
Чернолобый я, черноглазый,
Черновой человековещь.
Впрочем, можешь забыть. Не хуже
Забывать, чем вот так хранить.
Переспать что ли с пьяной музой,
Чтобы стало полегче жить?
Аль Квотион
Не горечь страшна, не смертельная черная полночь,
Плюющая в сердце, в тебе загнездившись сперва,
А в самом конце вдруг понять, что все было неполным:
И боль — вполовину, и счастье — спустя рукава.
Да больше… Понять, что ты сам был посредственно мелким,
Как грубыми швами неделями жизни прошит,
И каждая — словно большая пустая подделка,
Ни холод, ни жар — все в полсилы и все в полдуши.
В полрта поцелуи, в полглаза понурое утро,
Растрачено время, оно все белей и белей.
Не горечь страшна. Страшно в самую позднюю мудрость
В конце своей жизни понять — тебя не было в ней.
Аль Квотион
Всего за жизнь хватило нам:
И боль была, и было счастье,
Текли дороги по векам
И исчезали в одночасье.
Была любовь, была беда,
Тепло, волшебно пахли липы,
А из соседнего окна
Прощением звучала скрипка.
Я чьи-то губы целовал,
И кто-то горевал об этом.
Весь век был жив.
Весь мир был мал.
Вся жизнь — от люльки до поэта.
Всего, всего хватило нам,
В нас все смешалось по крупицам,
Как вдохновенный звездный свет,
Упавший на лицо убийцы.
Аль Квотион
Луна вчера упала в воду,
Дорогой света пролегла,
И гладь воды, в каком-то роде,
Вдруг стала тверже, чем скала.
Сродни тому простому чувству,
Что обволакивает грудь,
Когда я с радостным кощунством
Тебе, святой, себя дарю.
Сейчас со мной осталось лето,
И свет — билетом до тебя,
И в мире нет иных билетов.
А по воде гуляет рябь,
А по воде струится вектор
К тебе, а на воде, как рок,
Лежит дорога лунным светом,
И в мире нет иных дорог.
Аль Квотион
Оставь мне маленькую сказку,
Мне надоело жить в горсти
Времен и, покрываясь ряской,
Словами жесткими цвести.
Ты не пугайся, я не стану
Последним в мире чудаком,
Пусть только пахнет океаном
Мой маленький забытый дом.
Пусть нам останется минута
Побыть вдвоем, побыть собой.
А дальше, Бог с ним, снова ртутный,
Тревожный, быстрый бег людской,
И снова пена, снова вожжи.
Оставь мне сказку, пусть звучит.
Пусть… На простой диван похожий,
Разлегся в моем доме кит.
Аль Квотион
Среда. И шесть часов утра.
Среда. И шесть часов труда.
Так, в целом, и проходят жизни -
Вчера среда, сейчас среда.
Среда. И шесть часов — труба.
Среда. И шесть часов суда
Над каждым словом, каждым шагом.
Среда. Ни крика, ни следа.
Среда. И шесть часов стыда.
Среда. И шесть часов беда.
И вроде шесть часов — не много,
Но каждый час здесь — на года.
Аль Квотион
Звезда вела.
Казалось, светит там,
Где ночь через оконное стекло
Течет, течет по мелким городам,
В висок вливаясь.
И висок свело
Гудящей безразмерной пустотой.
А ты стоишь и смотришь на звезду.
Все было.
Что-то будет и потом,
Но снова превратится в пустоту.
Нет жалости, нет грусти о былом,
Случилось чудо, да в каком году?
Закрой глаза и мятым рукавом
Сотри с окна вчерашнюю звезду.
Аль Квотион
Знакомы были в раннем детстве,
Когда мы с ним, хулиганье,
Являлись бурей мелких бедствий.
А нынче выросли.
Живем.
Мы вроде те же однолетки,
Но он уже не может жить
Без виртуальности планшета,
Без багажа в режиме лжи.
Да, в чем-то мне хотелось так же,
Чтоб с той же гордостью в глазах,
С которой он мне вновь расскажет
Про быт и лад,
Успех на днях.
А я другой,
Я неудобный,
Я пеш и нищ,
Я стон и звон,
Но кажется, что я свободней,
Что я счастливее, чем он.
Аль Квотион
Ну как я без тебя? Как смогу, как сумею идти твердо, смотреть вперед, быть счастливым и слышать звуки жизни, мухами попадающие в паутину воздуха? Ведь там, где я легкость пера, скользящего над белоснежным простором бумажного мира, ты это чернильные капли, как время истекающие до конца. Там, где выпускаю я птиц прошедших дней из испачканных рук, ты шепчешь в ухо сухими губами обещание будущего. А без тебя… А что без тебя? Будет день, будет свет, буду я. Буду, но не сбудусь. Не пройдет где-то дождь, не прозвучит где-то песня. Мелочь, копейка судьбы, не произойдет — никто не заметит. Только мальчишке, прилипшему взглядом к окну, вдруг станет остро и грустно. Вот и пишу я тебе письма, не умея быть рядом по-другому. А ты читаешь, не умея не быть рядом хоть как-то. И ложатся эти письма цветами садов, чернилами трепетной близости на белый бумажный мир, в котором мы не рядом, но все же вместе.
Аль Квотион
Мы не похожи.
Мы стянули кожей
Каркас души, и каждый — о своем.
Мы разучились слушать.
Слышать — тоже.
Мы — не друг другу, мы — особняком.
И кто-то прав, и кто-то человечен,
А кто-то горек жалостью за всех.
Смотри, смотри, нам путь земной намечен
По заболевшей глупостью стране.
И я ходил по ней и верил лесу
Прохладных рук, цветных от рукавиц,
Я тоже видел улицы из фресок
Всегда живых, людских и ясных лиц.
Да, не похожи.
В бездну не заглянем
Чужих сердец.
Вовек не стать одним.
Но в неизменной разнице сознаний
Мы все единым светом дорожим.
Аль Квотион