Мой дом стал филиалом осеннего парка. Желто-зеленые, рыжие, красные кленовые листья теперь лежат на полу, стоят букетами в каждой чашке, я нахожу их даже в кровати. Просто мой ручной ангел обнаружил, что на улице уже осень. И сразу же принес ее ко мне. А я согласился: «Да, моя хорошая, уже осень, откроем ей дверь и угостим чаем. Я расскажу ей сказку, а ты научишь танцевать этот листопад». И закружился по дому веселый рыжеглазый хоровод, из эпицентра которого то и дело слышится смех. А я, как и обещал, рассказываю им обеим сказки. И загостившей у меня осени, и курносой девчонке, шлепающей по полу босиком и шуршащей листвой. Это моя самая главная, самая важная работа — рассказывать им сказки, чтобы они улыбались. Все остальное уже вторично, уже не так важно.  

- В одном оранжевом царстве ветров жил грустный плюшевый человек…

- Ты придумываешь! Плюшевых людей не бывает!

- Именно это ему говорили все вокруг: «Плюшевых людей не бывает, ты ненастоящий!». Поэтому он и был грустным. Но однажды он сидел на холме, смотрел глубокими глазами на небо и увидел облако, которое ему улыбалось. 

- Разве облака улыбаются?

- А разве бывают плюшевые люди? Они были похожи, облако и человек. Они оба — не бывали. Наверное, поэтому они нашли друг друга так просто. Ведь все, кого не бывает, чувствуют издали и по-настоящему. Но облако было легким, и ветер относил его все дальше, как ни пыталось оно хвататься за протянутые руки деревьев. Оно улыбалось и что-то шептало плюшевому человеку, уносимое все дальше в голубом звонком ручье небес. 

- Я не хочу, чтобы они потерялись…

- Человек тоже этого не хотел. Он бежал вслед за своим облаком, что-то чувствуя, и это чувство — огромное, непостижимое делало его очень большим. Таким большим, что он вдруг стал выше деревьев, уткнулся головой в звезды. Тогда он понял, что нужно делать. Он развязал ленты на своей груди, собственной рукой вытащил из себя плюш и обнял ускользающее облако, чувствуя, как его белая, невесомая, влажная вата заполняет пустоту. Ведь только развязав все шнурки и пустив в сердце можно сохранить что-то ускользающее в оранжевом мире ветров. 

- А что шептало облако?

Смеюсь, прижимаю к себе свое дурачливое и недоверчивое счастье.

- Оно шептало: «я никогда тебя не оставлю».

- Никогда?

- Никогда.

Аль Квотион

Листва сошла. Дышать теперь 
Просторней. Город меднолобый
Каким-то нищенством разверст,
И словно омнибус — автобус. 
Все будто спят. 
Распад, наряд 
В ухабы снов. 
И каждый хлябок.
Закат измят два дня подряд - 
Так и рождается ноябрь.
Ему всего-то пару дней,
Младенец-месяц
Щурит солнце
Белесо, со слепцой теней
На нас, туземцев-незнакомцев. 
Но почему-то верю я
В его бесстрашный, патриарший
Наркоз. 
Не враг он, не судья.
Он брат. 
И кажется, что старший.

Аль Квотион

Птица садилась к нему на плечо,
Что-то теплело от тоненьких лапок,
Грело, и было почти горячо,
Словно в груди под рубашкой был клапан,
Он открывался. И песни текли
Охрой закатной, в них тикало сердце,
Птица-синица смотрела из них
Взглядом летающим птицемладенца.
Легкое тельце, небесна, мала,
Он в нее верил, как мы верим раю,
Словно на ладан на крылья дышал,
Тонкой душой ее пух обнимая.
Птица-синица, наследница туч,
Месяц гнездовий и облака месяц,
Месяц плеча, месяц «я улечу»,
Что ей до мальчика, что ей до песен,
Если от крыльев так сладко, легко.
Песенный мальчик, влюбленный в синицу,
Умер.
Но где-то не здесь, далеко,
Вздрогнули перья у маленькой птицы.

Аль Квотион

В какие ты мчишься дали, 
Какие победы ждешь?
Здесь мертвые оживали
И пили из рюмок дождь,
Здесь от головы до неба -
Лишь ветра сквозная брешь,
Здесь каждый второй троллейбус
Уходит за тот рубеж,
Где главное в людях — люди,
Где души видны в зрачках,
Где в нищенстве общих судеб
Один всем и Бог, и страх.
Но ты все бежишь обозно
За благом, баблом, добром.
Какие ты ищешь звезды? 
Все звезды в тебе самом. 
Бежишь. Все бегут к удаче,
Но тлея со всех краев,
Земля под ногами плачет,
И нам
Отвечать
За нее.

Аль Квотион

Дар есть у нее. Он очень редок,
Он один на целый миллиард.
Я иду за ней, как пес по следу,
Я ее люблю за этот дар.
А она смеется, жмет плечами
И выходит к людям на износ,
Смотрит в них пастушьими глазами,
В лица их высокие до звезд.
Она видит, как простые руки,
Край своей вселенной теребя,
До мозолей, до кровавой муки,
Созидают жизнь вокруг себя.
Она видит, как в дверном проеме
Неба отражается добро.
В этом ее дар. И он огромен.
Не бывает маленьких даров. 
Она в нищих, в стариках, в калеках,
В пьяницах, в юродивых, в блажных,
В каждом, слышишь, в каждом человеке
Видит все величие души.

Аль Квотион

Брови 
По-вдовьи 
Нахмурены 
Грубо,
В клочья прическа - 
Она не для нас,
Мелко дрожат 
Плотно сжатые губы,
Карее 
Марево - 
Зарево глаз.
Женщина-вечер. 
Не встречи — подачки.
Женщина-стон: 
Ни кольца, 
Ни мальца.
Плачет тихонько… 
Все плачет 
И прячет
В лодочку рук 
Половинку лица.
Каркает вороном, 
Порвана, 
Вырвана.
Стул на работе. 
На кухоньке стул.
Жизнь — только стулья. 
Ни счастья, 
Ни выбора.
Я бы и сам на нее не взглянул,
В эту конвульсию 
Пульса, 
В сутулость
Или усталость. 
Над ней монолит:
Быт,
Одиночество, 
Осень и стулья,
Хмурое, 
Спертое 
Утро 
Стоит.
Только все кажется: 
Боже мой, 
Как же?
Если везде эта серь, 
Эта сырь,
Если в миру где-то женщина плачет -
Значит не так мы построили мир.

Аль Квотион

Стало сталью небо, 
Стаяло 
В стаи птиц. 
И все на юг.
Заряниц  
Цветные  факелы
Все поздней горят вокруг.
Стало мне тревожней, 
Парусней
Подставлять ветрам лицо.
Звезды падают 
Стеклярусом,
Стал ловить я их с ленцой.
Стало жалко 
В мире каждого,
Стало жарко - 
От тепла
Душеважного, 
Бродяжьего.
Стал я стансом. 
Встал — беда.
Осень — девка, 
Двоемужица,
Мне и листьям дарит смех.
Голова планетой кружится.
Это, видимо, к зиме.

Аль Квотион

Дом мой. Скрипит калитка
Скрипкой отживших лет. 
Дом мой раздет до нитки,
Дом мой как сухоцвет.
Тронешь рукой — и пылью
Или пыльцой летит. 
Весь он порос ковылью,
Весь он дождем умыт.
Только стоит упрямо,
Тянется к облакам
Старой оконной рамой.
Дом для меня — я сам.
Весь он нутром желтеет,
Весь исхудал, отцвел.
Только все так же греет
Канувший в осень дом.

Аль Квотион

Осенью я, девочка, старше становлюсь,
Разбираю пальцами заспанность ветвей,
Цепким сердцем слушаю дождевую грусть.
Осенью я, девочка, чувствую острей.
Ветер глажу ласково — подставляет бок
И летит над крышами пением цевниц. 
Осенью я верую в то, что рядом Бог.
Осенью размешан я с перелетом птиц.
Кажется, мгновение — и исчезнет все,
Отцветет, отмается, вылетит из уст,
Разольется ливнями, потеряет ось.
Осенью я, девочка, тихим становлюсь, 
Как бывают тихими листья на снегу,
Как бывают тихими люди ноября.
И однажды осенью я от всех сбегу,
Чтобы убаюкивать сказками тебя.

Аль Квотион

Черная куртка. Глупые мысли.
Взгляд, запирающий мир на засовы.
А по карманам — записки и письма,
Мелкая взятка великому слову.
И ведь не скажешь, что счастья в избытке,
В тонкую линию сжатые губы -
Это тяжелой судьбы пережитки, 
Это надежды последней обрубок.
Губы зажаты. Но шаг все же легок.
В этом величие душ. А вернее
В нас слишком много намешано Богом:
Черная куртка. Белые перья.

Аль Квотион 

Она включает дома свет,
Который не рассеет ночи.
Кромешной лампочкой задет,
Взлетает к потолку комочек
Ее желаний и обид,
Ее пустынности рассудка.
Она любимым не звонит,
Она стирает промежутки
Между моей структурой слов
И влажной скомканной постелью.
Она считает такт часов
И свет включает. 
Он не греет.
Пастозный желтый блик окна
Все тлеет меркнущим огарком
Так тускло… 
Но его зажгла она,
И для меня он самый яркий.

Аль Квотион

Мы потеряли небо в суете,
В бегах, в делах. 
Мы потеряли солнце,
Пришпиленное бабочкой к версте
Последней синевы. 
К нам не вернется
Былой размах бесплатных острых звезд,
Рука пространства на больном затылке.
Нет неба. 
Это дней апофеоз,
Текущих от рождения до ссылки
В часы забот, в которых ты зажат,
Как каторжник, как загнанная крыса,
Но не приклад в висок бьет, а уклад
Житейства, не имеющего смысла.
Но все же, все же…
Как любви контекст,
Как музыка, звучащая ответом,
У каждого есть где-то человек,
Собою заменяющий все небо.

Аль Квотион

Я ненавижу ее. Ненавижу тюрьму, которую она называет «нашим маленьким счастьем», ненавижу ее жалкие беспомощные оправдания, когда она хлопает пустыми глазами над разбитой жизнью, ненавижу руки, которыми она обнимает меня не потому, что хочется, а потому что ей кажется, что это может что-то изменить. Я ненавижу эту женщину, когда целую ее красный мокрый рот, я ненавижу, когда трахаю ее, вбивая в мятую кровать, я ненавижу ее запах, ее стоны. Я ненавижу теплую затхлую прелую вонь в нашей квартире, эту извращенную форму уюта. Меня начинает тошнить от фразы «здесь пахнет домом», потому что дом пахнет склепом после пожара, он пахнет сгоревшей мертвечиной. Я ненавижу ее. Я ненавижу себя. И она ненавидит меня, а иногда и ту помойку, которую протяжно называет «свииит хоум», пискляво и отвратительно посмеиваясь. Мы ненавидим друг друга. Мы проживем вместе долгую жизнь. Потому что это все, что оставила нам эпоха от любви.

Аль Квотион

По нотной грамоте жилья рассыпал ангел до-ми-соль.
Так появились в мире мы — наги как звук, черны как смоль.
Так зародились в нас слова, так зародились в нас стихи,
Так начались от нас следы по клавишам до-ре, фа-си,
Я все смотрю в твои глаза — в них белый лес, в них Бах, в них Лист,
Я все пытаюсь спеть тебя как неумелый вокалист,
И, путаясь в твоих руках, ищу в поэзии ответ:
«А есть ли между нами грань? А есть ли грани там, где свет?»
Смешались ноты, не понять до-ре ли ты, фа-ми ли я,
Но мы — одна симфония,
Семья с одной фамилией.

Аль Квотион

Я упал, оборвал кулисы,
Я лежу в ил земли крестцом,
Время-зверь надо мной склонился
И утробно рычит в лицо.
Он бог будней, он бог единый
Всем, кто понял, что жизнь — зерно,
В почву путь его сквозь седины,
И кто знает — взойдет оно
Или станет бесплодным телом,
На прокорм сорнякам эпох?
Я упал головой на сцену
Под последний нелепый вздох.
Но когда из седьмого ряда
Встанешь ты, и исчезнет зал,
Время-зверь у ноги вдруг сядет
И посмотрит с тоской в глаза.

Аль Квотион

Ходит босо 
Словно осень
Девочка-подсказка,
Ходит, 
Носит 
Тонкий носик, 
Носит 
Кареглазость,
Носит плечи, 
Речи, 
Воздух,
Носит сопричастность.
Как несет - 
Природно, 
Гордо,
А куда — неясно.
Приходи ко мне, гармошка,
Девочка-линейка,
Я оплошный,
Злой немножко,
Я простой, 
Житейский.
Приходи ко мне, лампадка,
Девочка-параграф,
Сядем 
Рядом, 
Сладим 
Взглядом
И напишем Завтра.

Аль Квотион

Разве мог бы я тебя обидеть,
Разве мог тебя я не обнять?
Я сосново-колкий только с вида,
А внутри — пшеничные поля.
А внутри, прислушайся, распевный
Шепот моря, спящего в груди.
А еще — весенние капели,
А еще — осенние дожди.
Разве мог бы я твоей великой
Красоты не ощутить во всем,
Если руки пахнут земляникой,
Земляникой, а не топором. 
Разве мог бы я свою невесту
Разменять на яркий винегрет
Суетливой жизни?
Мы ведь вместе.
И из нас рождается рассвет.

Аль Квотион

Судьбу за все благодарю:
За скупость жизни на тепло,
За то, что не пуская в лень, меня тащило и вело
По битому стеклу дворов, по запустелым ямам глаз.
Спасибо, что по всем кругам пройду, наверное, не раз.
Спасибо, что сплетала кнут событий, горьких до беды,
И била им за спящий ум, за полубыт спанья-еды.
Пусть растревожена душа, зато поет как никогда,
Пускай нагой горит в стихах, пускай не ведает стыда.
Кому спасибо говорить за каждый шрам и легкость крыл?
Судьбу за все благодарю. 
Как и людей за все простил.

Аль Квотион

Мы люди камня. 
Нас растили города.
Мы от рожденья учреждаемся бетоном.
Нам весь свой век песком на память опадать,
Нам видеть мир из хмарных ниш пустых глазенок.
Нам каждый день ломать о мраморный кадык
Бессловность времени пустых трамвайных станций,
Всю жизнь бежать по пьедесталам ерунды
И в манекенность своей женщины влюбляться.
Нам ждать того, кто сможет в камне высечь жизнь,
Кто вспомнит в лицах (наших, наших!) сны и ноты,
Кто, не умея быть бесстрастным и чужим,
Вдруг различит на коже статуй капли пота.

Аль Квотион