Был странный вечер — чемер и чернила,
Чернел наш город, словно негатив.
Ты тонким пальцем на груди чертила 
Своей любви немыслимый курсив.
Червилась грусть, и горечь, и бессилье,
Но нежно пела нам виолончель.
Я вдруг увидел — ты слегка светилась.
Я вдруг все понял. Я тогда прозрел. 
Был странный вечер. Долгий, бестелесный.
Сходились тени в войско, в гарнизон. 
А мы с тобой листвой роняли песни,
А мы с тобой смотрели в горизонт. 
Там солнце гасло, гасло, там досрочно
Оно текло за крыши, за мосты.
Но темноту пожравшей город ночи
Мне вместо солнца освещала ты.

Аль Квотион

Я собираю в себе жизнь:
Стрела, скула, теленовелла,
Забвенье в технике ниелло
И девочка — мой кок-сагыз
В асфальтной оболочке тела. 
Но что-то кажется еще 
Должно случиться, сбыться, статься 
Затем, что жизнь пока течет,
Затем, что мало мне ее,
И потому что страшно, братцы.
Да, страшно, что пройдет вот так
И не оставит даже шрама
На локте, мнущем олешняк,
На мысли, сжавшейся в кулак,
На самой крайней точке. 
Самой.
Ни солнца, ни паникадил
В следах не остается утром,
В слезах, в трудах, в годах — в утиль!

Прислушайся - 
Здесь кто-то был,
Здесь кто-то был и пел как будто.

Аль Квотион

В голове живет ребенок, он пытается понять,
Отчего от желтых листьев пахнет гибелью лесов,
Почему весь мир разболтан, шаг на запад — западня,
Шаг на север — сверлит в горле ком невысказанных слов.
Вот ребенок вырастает, матереет, щурит глаз, 
Он уже не тот наивный, он теперь вооружен,
Только где-то между ребер прячет свет от дрязг и масс,
Языком разбойных улиц говорит с цветами он. 
Говорит пока что с солнцем, хоть и сжал уже кулак,
Хоть оскалился собакой, так же звездам отворен.
В голове моей ребенок. Он собрал в себя, чудак,
Человечность и жестокость, дар небес и дар времен.

Аль Квотион

Проматываешь с матами ты кружево седмиц,
И остаются в памяти просторы пустоты,
Как будто степь без имени, безлюдная, без лиц,
Беззубая, бессловная, и ты на ней застыл.
На ней ты кленом клонишься, на ней немой молчишь,
Все складываешь зернышки земной судьбы в узор,
Оправдываешь нищенство: заботы, стаж, престиж.
Но северные серые глаза глядят в упор.
Читай в них слово за слово, как будто со страниц
Тобой самим написанных (что могут те слова?):
Рождение, дрожание, обрывки небылиц,
Эристика, эротика… Эпиграф — жизнь прошла.
Как много в ней упущено, как давит в ребрах мгла,
Как много в ней утрачено: огонь, друзья, покой 
И женщина далекая, которая могла
Понять твое мгновение и разделить с тобой.

Аль Квотион

Оставайся со мной. Оставайся, когда я стану для тебя однообразен и повторим. Оставайся тогда, когда заболит, и оставайся тогда, когда в груди снова восстанет израненное живое. Оставайся силуэтом в оформлении оконных рам, оставайся теплом на ватмане постельного белья. Оставайся со мной — восхищенно и беспощадно, оставайся со мной тогда, когда уйдут все остальные. Оставайся хотя бы полусловом в недоступности взгляда. Оставайся со мной — в маленьком космосе, где любовь очеловечивает жизнь.

Аль Квотион

Я вовсе не болен. 
Мне хочется жить.
Не болен, не болен. 
Не помню,
Зачем мое тело так долго лежит,
Похожее на пятитомник,
А может, на дверь, 
На дыру в простыне,
На скважину в форме вопроса.
Я вовсе не болен, 
Я сумма страстей,
Я чей-то (не твой ли?) набросок.
Не плачь. 
Это просто обычный сквозняк,
Надуло. 
И хочется кашлять.
Ну что ты бледнеешь? 
Еще не иссяк
Мой свет. 
Он все так же дурашлив.
Мой свет… 
Это, кажется, все еще ты.
Да, ты. 
Только плачешь на окна.
Да брось, я не болен. 
Немного простыл,
Немного устал ли, промок ли.
Так холодно. 
Снегом набита моя
Улыбка. 
Мигание скорой.
Мне хочется мокрой травы на руках
И в воздухе — петрикора. 
Куда провожаешь? 
Зачем? 
Почему?
За что мир вдруг стал однотонен?
Ну, слышишь, не плачь, 
Лоб свой детский не хмурь,
Не болен, я вовсе не…

Аль Квотион

Пойду по улицам, 
По лужицам. 
Вглядеться - 
Иду как по небу. 
Пройду киоск аптечный,
Кружась вокруг, 
Держась за стук хромого сердца.
Ветрящий вечер мне споет, 
Обманщик встречный.
А дальше дворики,
Как будто песен сборники
Уже заучены, 
Уже зашлись трескучими 
Морозно-синими метелями
По-творчески,
И стали белыми, 
Моленными 
И скучными.
Пройду ли шаг 
Или сто лет?
Царем? 
Безумцем?
Но я пойму, 
Что в целом мире
Жди, не жди,
Что нет мне больше счастья, 
Кроме как вернуться
К родному дому, 
К самой преданной любви. 

Аль Квотион

Поэзия — история. 
Другая.
Не та, где в датах путаясь столпами,
Империи встают и умирают,
Выстаивая будущность телами. 
Поэзия — история минуты,
История эпохи 
Или века,
Поэзия — история по сути,
История глазами человека.
А мы с тобой историки. 
По такту
Раскладываем время до поэмы,
Мы превращаем чувства наши 
В факты,
Мы превращаем жизнь любую 
В термин. 
И в этом право слова — из абдукций
Создать в себе реалии без фальши.
И в этом наше право — оглянуться 
И проводить глазами уходящих.

Аль Квотион

Ну что, дружок, по окружной? Нам ехать до предела -
Земли ли, жизни, все равно. Пока не станет белым
Измятый черновик души и мятой не запахнет.
Пора, дружок, пойдем делить последнюю рубаху,
Чтобы в просторных рукавах бежали руки-реки,
Чтобы сберечь, изречь собой и век, и человека.
Наш труд как прут — сложи в траву и зачини пожаром.
Мы пастухи, пасем стихи — словарную отару.
А ей цена всегда одна — смотри в глаза другого,
Увидишь, кем ты был, кем стал, и сколько весит слово. 
Пойдем, пора. Ты строй свой храм, а мне оставь конюшни,
Где златогривая любовь заглядывает в душу.
Погода на дорожку нам нелетная. Да больше -
Нехожая, негожая, а все равно ведь божия.
А значит, собирайся в путь с приникшим небом рядом
И свято продолжай любить земное неоглядье.

Аль Квотион

Данко был. А теперь весь закончился.
На груди занавесил брешь свитером.
Ему слышится голос все звонче,
Голос Бога, небесного диктора.
Данко плачет. Так тихо, что кажется
Этот плач отголосками мужества,
Превращенного временем в тяжесть
Непосильную, злую, дерюжную.
Данко пьет. Разбавляет спирт вермутом.
Потому что страшнее, бессильнее
Не когда ты принес себя в жертву,
А когда твою жертву не приняли.
Данко спит. Не стенает, не сердится,
Распрощался с последнею трезвостью.
А под стойкой валяется сердце.
Догорает. Уже бесполезное.

Аль Квотион

Нет, не стихи. 
Поймешь ли, дорогая?
Нет, не они бледнеют на лице.
Смотри, я жизнью снова восторгаюсь!
Я как всегда смеюсь в ее прицел.
Все дело в том, что я не успеваю,
Что каждый день боюсь 
И неспроста -
Густа палитра 
И размах бескраен,
Как в легких 
Масляная пустота.
А рядом копошится алчной тварью
Болезнь, недуг, 
Раскормленный паук
Тахикардии - 
В сердце застревает
(Что сердце мне, ему мясопродукт)
И жрет. 
Он ест, 
Он поглощает время,
Он есть урок, 
Укор былым годам,
Он вывод жизни. 
Больше — филосфема,
Он сонм теней, снующих по углам. 
И ни стихи, пойми же, дорогая,
И ни слова, 
Ни песни не спасут.
Но как красиво солнце догорает
И как надрывно дарит красоту.

Аль Квотион

Дурак, блаженный. 
Что с такого взять?
Он над рекой склонился, 
Гладит воду -
Сиреневую голову. 
Здесь модус
Иной души, 
Здесь новая стезя.
Он что-то слышит -
Голос или звук,
Звучащий от лесов
Из тела пихты,
Из камня, 
Из реки своей испитой,
Он что-то слышит — песню или стук.
Он в такт дрожит
И дорожит нездешним.
Дурак, простак. 
Он просто так готов
Сойти на паперть сеющих лугов
И говорить стихами на орешник. 
Чудак, 
Бардак с такими - 
Не унять их,
Не погасить, лишь щуриться слезой
Куда-то в спину. 
Не догнать ходьбой,
Не встать к плечу у крыльев грязно-мятых.
Чужак 
Очаг оставил, 
Истощен,
Но восхищен 
И слушает упрямо,
А я смеюсь всей подсердечной ямой,
Но мне бы слышать то, что слышит он.

Аль Квотион

Она приходит в семь,
Со всем другим простившись.
Я молча нахожу горсть искренних причин
Не видеть этих скул — отждавших, изгрустивших.
Но ей и не нужны жаления мужчин.
Ее слегка знобит, она слегка продрогла
И чтобы отскрести с души кала-азар,
Снимает пектораль и подставляет горло
В привычке закрывать пшеничные глаза. 
А я рисую ртом на этом горле повесть
О том, что за окном, о том, что за спиной.
О том, что впереди. Молчу. 
Пусть будет новость,
Незначимая в час, когда она со мной.
Она уходит в два,
Едва согрев руками
Безжизненную грудь с наречием стихов.
По ней бегут слова, как в озере — кругами,
По ней текут слова с чертами львов и сов.
Она стоит в дверях, закрыв лицо муаром,
Как траурной фатой, как траурным дождем,
И шепчет пряным ртом: «Скажи, что будет завтра?»
Сначала доживем, сначала доживем…

Аль Квотион

А что мне город этот? Как сказать тебе?
Все те же люди, та же малозначимость,
И время дней как будто по касательной
Бежит вдали, смеется и ребячится.
Но как не видеть с виду неказистые
Закладки парков на страницах города.
Да и дома здесь словно срубы изб стоят,
Тех деревенских, детских моих, кобольдных.
Здесь как-то просто. Просто сеять в лужицах
Крупинки неба или ночи простыни.
И верить людям, мерить светом души их.
Здесь просто жить. Ведь хочется жить просто нам.
Не в этом дело. Здесь возможным кажется
Любить тебя, как солнце ясно любится.
И все внутри, как будто ветром сглажен я,
Когда иду с тобой по нашим улицам.
Здесь что-то есть, в чем чувствуется набожность,
А может быть здесь просто много божьего.
Воронеж — нож? Воронеж — рожь и саженец.
Воронеж мой. И ты моя в Воронеже.

Аль Квотион

Давай расстанемся чужими,
Чтобы не жать при встречи рук,
Чтобы намного ощутимей
Нам в ноги терлась псина вьюг.
Чтобы потом (пройдет лет десять)
Все тем же злым огнем рычать
Из отгоревших глаз, из кресел
Квартир, стареющих за час.
Чтобы в разлуке (право слово,
Я не хотел, но вышло так)
Вдруг сохранить какой-то новый
Ни с чем не схожий божий акт,
Пускай взаимного упрека,
Пускай взаимной ерунды,
Но чтобы шел по сердцу клекот,
Чтобы от слов — не сон, а дым.
Давай ругаться, сдуру, на ночь,
Давай друг друга, сор земли,
Не знать так яростно, чтоб напрочь
Забыть друг друга не смогли.
И проклято сходиться снами,
И видеть руки, губы, но…
Давай расстанемся врагами,
Друзей у нас и так полно.

Аль Квотион

Я город с голубыми куполами, который видишь ты во сне. Ты сморишь в мои окна, ты слушаешь моих птиц. Я желтый город тишины с резными ставнями, увитыми плющом. Я залитая солнцем площадь и мальчик с флейтой у фонтана. Я колоннада, я фронтон. Я рассеянный свет сквозь кроны деревьев и теплые, как ладонь, камни мостовой. Я город, обнимающий рукавами каналов пугливую стайку золотых фонариков. Я утренний город розовых от рассвета стен и распахнутых настежь калиток. Я «добро пожаловать» в улыбчивых глазах витражей, я «оставайся» в мелодичном пении летнего ветра разноцветных переулков. Я город, умиротворяющий запыхавшееся сердце, ждущий на берегу неизвестного моря. Я город, в котором ты хотела бы жить. Но каждый раз, как только ты касаешься его рукой, ты просыпаешься.

Аль Квотион

Так случится. Встретишь на пути - 
Ах, лучиста, лучница, Селена,
Мастерица видеть в лицах птиц,
Так случится, на житейской сцене
Женщина пройдет, уронит взгляд -
Занемеешь. И пойдут цветами
Ветви твоих рук. Восстанет сад,
Разгласят его скворцы над вами.
Станешь с ними петь — смешно, светло,
Разойдешься лихостью казачьей.
Только, братец, испокон веков
Над хорошими стихами плачут.
Только, братец, запечется кровь
Под рубашкой, участится воздух,
Чертыхнешься (брось, не срамословь),
Загудит под ребрами предгрозье.
Вот тогда сложи судьбу в суму
И иди нехоженой верстою,
Мириады звезд в себе зажмурь,
Чтобы встать однажды над собою.

Аль Квотион

Воздуха сизого вермут разбавлен нам
Ветром, да ветер сегодня дремуч:
Хлопает ставнями, людям оставленный,
Давит на окна закатный сургуч.
Небо синюшное вновь раскровавлено 
Алыми ранами — кронами туч.

Вся наша жизнь — только игры до выстрела.
Век наш трагичен и все ж пустяков.
Я уже сдался, я все к миру выстелил
В устали соли на теле миров.
Я раздеваюсь до белого листика
С горькой и пряной помаркой стихов.

Аль Квотион

Здесь над всеми и надо мной
То ли время, а то ли Брамс,
Что-то звучное, 
Хочешь — пой,
Хочешь — дуйся с судьбою в рамс. 
Здесь совсем оголел на вид
Стольный парк,
Зазвенел от вод,
Занемел. 
И в окно стучит,
Разнолистьем ко мне идет.
Я его под ребро. 
А там
Еще мартом полна скудель:
Обманула меня весна,
Уронила в меня свирель.
Вот живу я теперь как пал,
Все брожу по пружинам слов,
Но потом я иду на вокзал.
Чтобы встретить тебя 
Из снов.

Аль Квотион

Я не верю в то, что слова мы
Не нашли для лет лихих,
Я не верю  в эти новые
Гормональные стихи,
Где от жизни только фантики,
Где повсюду все грубей
Спекуляция на навыках, 
Одиночестве людей.
Где любовь уже затаскана
По полам да по рукам,
Где безгласность и напраслина
Делят совесть пополам.
Раньше книги пахли яблоком 
Райским, первым. 
Все, привет.
Остается строчка в паблике
Там, где раньше был поэт.

Аль Квотион