Будет время, апрель растрезвонится
Разноптичьей шальной кутерьмой,
Беспределицей и беззаконницей,
Родниковой весной питьевой.
Будет время, потом. А пока что ты
С опрокинутым бледным лицом,
Всю судьбу свою с белого, начисто.
Время будет. Лежи мертвецом
И смотри — черной сажей ссыпаются
Твои руки в огромный костер
Жаркой боли, в венцы и невнятицу.
Время будет. Лежи, пока мертв.
Боль отпустит, навалится мелочность
Млечных дней, молчаливых недель,
И как будто бы жить дальше незачем,
И как будто все дальше апрель.

Аль Квотион

Возьми мои глаза. 
Смотри сквозь них на пьянку 
Осатаневших лет, сорвавших с нас чеку.
Смотри на мир людей — он скомкан и заплакан,
Он вечно напряжен, он вечно начеку.
Возьми мои глаза, когда твои устанут
Рассматривать сердца в бессмысленный прицел
Или снимать со звезд полночную сутану,
Да так, чтобы сияло, 
И чтобы шарик цел.
Возьми мои глаза. 
Примерь на мрамор маски.
Увидь, как в пепле нас рождается колосс,
Берет смычок времен, смеется по-хозяйски
И вдавливает свет в большой алломорфоз.

Аль Квотион

Поэзия становится веревками,
Ты в ней уже становишься моей.
Я лег бы на тебя татуировками,
В дрожание ослабленных страстей.
Я пил бы из тебя всю бездну черного
Немыслимого опиума глаз,
Я целовал бы пристально, до черточки,
До чертиков, сметая жизнь в экстаз.
Желаньем солнца пахнут твои волосы,
Но пахнет мокрый лоб желаньем тьмы.
Мы падаем, малыш, на тело космоса,
Убитые от выстрела весны.

Аль Квотион 

Милая девушка, сегодня я хотел бы сказать о том, как идет тебе это юное солнце за спиной и свежая охапка весеннего неба. Я хотел бы рассказать неуловимое твое родство с набирающим силу разноголосьем мартовских птиц. О том, как это важно и правильно, когда руки твои в цветах. О том, как это значимо, когда в сердце твоем радость. Милая моя девушка, однажды именно ты научила меня стряхивать с плеча снег, так пусть раз за разом именно ты оказываешься в невесомых объятиях расправившихся крыльев. И в верных, теплых объятиях моих рук. Родная моя, самая нужная, я прошу лишь об одном — будь. И в твой праздник я дарю тебе лишь одно, но это все, что есть у меня. Я дарю тебе себя — в цветах, письмах, песнях, стихах, улыбках, поцелуях, прогулках, неизменных возвращениях к твоему очагу, во всех долгих годах жизни, которые мне не нужны без тебя. С любовью. Твой мужчина.

Аль Квотион

Мир сплетен из многих звуков:
Птица — кода, небо — фуга.
Вслушайся в кантату леса
Или кантилену лезвий.
Мир гремит, он весь — оркестр:
Ариозо, ритм, челеста.
Властвуют над нотой острой
Кабалевский или Ойстрах.
Ты звучишь горячей песней
В моем теле повсеместно -
В сердце, в легких, в пальцах, в коже,
Ты — ноктюрн мой невозможный.
Ты звучишь, я слышу, слышу -
Перешепот пашен, вспышка
Бесконечного огня.
Моя женщина. 
Моя.

Аль Квотион

Поймешь не сразу. 
Ты сперва ярыгой выгнешься,
Напьешься злости, раскровянишь кулаки.
Потом задуешь в себе свет, заплачешь, выйдешь за
Пеньки облупленных домов — в строку таких.
Шатаясь раненым, шутя себе для бойкости,
Дойдешь до двери, за которой темнота.
Упрешься лбом в нее, шипя, скуля и ойкая:
«А вдруг не с нами? 
Вдруг приснилось? 
Вдруг не та?»
Когда приходит понимание — как в коме ты.
Отныне знай, звени в груди своей альтом -
От человека остается в черной комнате
Большое опустевшее пальто.

Аль Квотион

Что делать, если времени в обрез 
На текст, на жест? 
Да что там, даже резь
В глазах уже мне кажется наградой 
За градус дней, 
За безоглядность взгляда. 
Как быть, 
Как жить, 
Как плыть по морю слова,
По слову «море» без примет морских?
Куда идти, когда бардак торговый
Важнее обнимающей руки?
Я стану светом. 
Можно стану светом?
Пусть небольшим, неярким — от угля.
Но я пробьюсь сквозь толщу черных веток,
Спущусь к земле сиротство отгулять.
Я буду здесь. 
Я обещаю, буду
Отогревать бродяжничество душ
В сердцах людей, 
В сердцах их обоюдных,
Хрипящих жизнью — а попробуй, сдюжь.
Я буду здесь, пока шальной буран
Не встанет в рань, 
Ворвется мне в гортань,
Спугнет всех птиц, поднимет в небо стаю
И листопад набросков разметает.

Аль Квотион

Я все жду тот дождь, что отмоет с окон
Отражения лиц, перекошенных злобой.
Я смотрю на небо, и мне одиноко.
Да не я один из своей трущобы
Поднимаю взгляд, ожидая ливня,
Что отмоет нас от себя самих же,
Что пробьет волной черных стен массивы,
И пойдут осины с листовихрем рыжим.
Я тихонько пел, грел руками землю,
Никого не звал, не просил о многом.
Но теперь я жду, я всем телом внемлю:
Если будет дождь, я поверю в Бога.
Если будет день, просто день без жертвы,
Если будет час без обрыва в подлость,
Я сложу молитву 
Живую 
Первым.
Потому что у Бога должна быть совесть.

Аль Квотион

Такая маленькая тьма
В глазах твоих сейчас смеется.
Сойти бы к вечеру с ума
И разменять ее на солнце.
Я долго шел от сел, от школ,
Не находя в пути подмоги,
Я просто шел за крайний холм
По мутной глинистой дороге.
Там за холмом стоит твой дом,
Там ты меняешь себе лица.
Горит огонь. Пуста ладонь.
Дуэнья спит. Дуэль ей снится.
И только маленькая тьма
В глазах твоих прицельно рыщет
И гложет мир, и ждет меня,
И жаждет новой теплой пищи. 
Я долго шел. Я стал готов.
Я стал как нож — теперь острее.
Открылась дверь. За ней любовь. 

- Простите, я ошибся дверью.

Аль Квотион

Ты лежишь на полу, раскинув руки, выдыхая красное небо в потолок. Ты кажешься мне подписью Бога на полях вселенской тетради. А над тобой, выше, минуя этажи, крыши — огромное многоточие звезд. Я бы мог назвать тебя невестой, но ты авеста, написанная на языке моего сумбурного озноба. И чем сильнее дрожь, тем глубже твое дыхание, тем выше вздымается грудь. Ты дышишь волнами, по тебе проходят цунами. Ты море. Ты океан — своенравная неудержимая стихия, сжатая пароксизмом ночи в смуглый атом влажной кожи. Именно здесь начинается творчество, именно так мы становимся соавторами. Я сажусь рядом, провожу рукой по твоему бедру, и ты хрипло шипишь, резко выдыхая сквозь сжатые болезненным возбуждением зубы еще один витраж нашего багряного неба. Потом, усмехнувшись, ты назовешь все безумием, но я возражу тебе поэзией, которая рождалась в каждом мгновении тех нас. Но это будет потом, сейчас ты лежишь на полу. А я молча смотрю, как алым небом, как неузнаваемой абстрактной фигурой побледневших скул и дьявольских черных глаз становится все, что раньше было тобой.

Аль Квотион

Это не я за окном в электрическом 
Свете твоей беспросветной души.
Это не я у дверей. Это, милочка,
Сонмы иллюзий ночной чешуи.
Полночь плывет, плавником упирается 
В сердце твое, только это не я
Раскочегарил в ресницах сумятицу,
Вырвать лицо из тоски норовя.
Кто-то вдали просыпается с криками,
Кто-то стоит в проходных февралях,
Кто-то нечаянных прячет под крыльями,
Кто-то спевается, кто-то — не я.
Кто-то стоит над словесною пасекой,
Пальцами синими в небо скребясь,
Кто-то напишет новую классику. 
Кто-то останется, кто-то — не я.
Это все ночь. Это тени, голубушка,
В грудь мне попали, прогнулись дугой.
Это не я говорю или слушаю,
Это всегда будет кто-то другой.

Аль Квотион

Прожил бы век я в теле песен,
Да нотный лист теперь мне тесен,
Теперь, когда не я — нас двое,
Теперь, когда над головою,
Сметая с неба шапку снега,
Уперся в звезды мой утлегарь.
Все паруса в крахмале зимнем, 
И ты на палубе вся в синем,
Пространство, море, литораль.
А ведь вчера стоял февраль.
Но запахом гвоздики веет 
От череды возникновений
Твоих на корабле бумажном
Моей души затосковавшей.
Давно я не прошу у Бога
Пути к тебе как такового.
Ни благодати, ни отсрочки
Я не прошу. Я сам. И точка.

Аль Квотион

Мы медленно друг друга убиваем,
По слову, по движению, по реплике.
Любовь — не дар, любовь — мышьяк с какао,
Разрывы кожи, руки в антисептике. 
Давай сегодня таяньем останемся 
Большого снега. Ну давай, хорошая,
До выкрика, до обнаженья стаемся,
До боли, до безумствований, Боже мой.
Ведь с нами жизнь с февральской белой нежностью,
Стоит в углу как будто бы для галочки.
Ведь в нас любовь, смотри, она все прежняя:
Пыльца на пальцах
И раздавленные бабочки…

Аль Квотион

Как это больно — руки твои нотами
В моей груди все струны заплели.
В тугую жизнь, в великое и новое,
В обретший плоть былой идеализм.
Как это горько — я стучусь ознобами
В твою живую, латанную грудь,
В твои глаза немыслимо особые,
В твоей души невольный абсолют.
Как это странно — небо пахнет гарями,
Пылает солнце в зареве большом,
Я умираю над твоими карими,
Я нищенствую над твоим лицом.
Но словно призрак — не коснусь и пальцами,
Спи безмятежно, кутай тело в сны,
Пока любовь моя на песни тратится,
Пока я жду объявленной весны.

Аль Квотион

В назойливой зиме, в районе трех, не раньше,
Высокий светлый лоб плывет в мазутной тьме, 
Плывет тайком по дну, плывет вперед — не грань же, 
Без жажды обернуться, без слов, без зуда тем. 
Какая нынче ночь — пропащих обещаний, 
Пропущенных звонков, проплешина судьбы. 
Какая ночь, она, вживаясь в облик Шани, 
Карает за дела (не спрячешься, суд был). 
Какой же приговор? Всегда идти дворами
И что-то вспоминать — что было, но прошло, 
Винить себя во всем — в беде, во лжи (да врал ли?), 
И прятать кудри света под ночи мягкий шелк. 
А ночь течет, течет, и словно скоро выйдет 
Из лунных берегов, ухватится за быт, 
Где белый лоб плывет, неомраченный с вида, 
Где смертный человек становится забыт.

Аль Квотион

Что с нами стало, знаешь?
Снег почернел от пыли.
Это зимы борзая
Кашляет мордой в мыле.
Я отскребаю иней
Черный с черного тела.
Милая, время минет,
Станет полегче петь нам.
Видишь, в угоду опыту
Горечь стелется низко:
В этой зиме закопаны
Мертвыми наши близкие.
Нами с тобой забытые,
Жившие в равнодушии. 
Милая, как убитый я,
Милая, что-то душно мне. 
Голос уже оборван,
Воет зимы собака.
Милая, больше ни слова.
Милая, я учусь плакать.

Аль Квотион

Ты уезжаешь, уже зная,
Что все не будет так, как раньше:
По следу пустится борзая
Столицы, окруженной пашней.
Одетый в вечер и дорожность,
Ты вдруг подумаешь тревожно:
«Где эта женщина, о Боже,
С цыганской жарко-смуглой кожей»?
Осталась там, осталась где-то,
Осталась всем на загляденье
Понять, познать как Бенедетти 
Закон свободного паденья.
Она осталась. Ты уехал. 
Когда вернешься — будет поздно.
Иди, беги, уже не к спеху
Играть в сезонную серьезность.
Лети, лети (как будто в омут),
Лети туда (как омут тих!),
Где новый мир за поворотом 
Рождается для глаз твоих.

Аль Квотион