Пришло мне тут на почту письмо от Славки Нашего, пристыдил меня человек за то, что я пропал с лиру. Так вот он я)

Постой, я скажу — тебе:
«Простой до последней боли,
Я сдался, я ослабел,
Я вышел из-под контроля
Назначенных мне камней.
Я стал как стихи тетраден,
Но руки твои во мне,
Но руки на миокарде.
Готов рисовать мишень
На ребрах, готов к подвоху,
Но царствуя на душе,
Оставь мне возможность вздоха.
Оставь мне свой неприезд
Свободой до крови алой.
Тебя слишком много здесь,
Но все-таки слишком мало.
Оставь наших дней пустырь,
Где нам никуда не деться,
Где весь наш огромный мир
Сжимается, словно сердце».

Аль Квотион

На белой сцене нашей ласковой зимы,
Еще блестящей, еще в чем-то вдохновенной,
Я все стою, как обнищавший кроной ильм,
Среди других живых деревьев-манекенов.
Стою один. Стою в кочевье ледников,
Стою как клин, забитый в смерзшуюся землю.
Я вспоминаю, что когда-то был здоров,
Что был когда-то давним прошлым не расстрелян. 
Я вспоминаю свою женщину. Она
Носила тонкие и звонкие браслеты,
А уходя, звенела ими, как струна.
И след во мне ее — как будто след от света.
Я вспоминаю все, что я не сохранил:
Восторг, тревогу, между душами соустье,
Отвагу жизни, постулат, посул, посыл.
Стою на сцене. Белой сцене своей грусти.
На белой сцене, где февраль, жестокий мим,
Танцует черные и голые осины,
Я вспоминаю, что когда-то был любим,
Что сам любил, 
И мне все кажется, что сильно.

Аль Квотион

Пойми меня, прости, почувствуй 
Душекружение стихий,
Стихов, страстей и истерий,
Сетей безбрежного искусства.
В тебе все звезды — блики, сонмы,
А я хочу до рваных ран
Вдышать в твой рот свои слова,
Умножить череду бессонниц.
Я так хочу в линейность мыслей
Добавить чувственности взглядов
И рядом быть. С тобою рядом,
Тебя к святым своим причислить. 
Дыши измученно, охрипше,
Дыши, звучи, зови — откликнусь.
Ты чуешь жаркий шепот в спину?
Ты чувствуешь меня? Ты слышишь?

Аль Квотион

Мы попрощались. Это значит не рыдания,
А что-то большее постигло. Голос выгорел,
Не отыскав себе ни сна, ни оправдания,
Ты вдруг живешь в воспоминании о свитере.
Его стелил я на траве, в росе и россыпи
Голубокрылых васильков. В твоем радушии.
Ты помнишь? Тотчас начиналась в мире ростепель,
Когда ловил счастливый смех в твоих веснушках я.
А попрощались, все твержу себе как проклятый:
«Пой, мальчик, пой. Всю бездну сердца выворачивай,
С рубашки звезды отрывай — до швов, до лоскутов,
Пока не станут звезды брачными и зрячими.
Пой, мальчик, пой. Заворожи сознанье письмами,
Сойди с ума от горя, в горе слово черпая.
Пой, мальчик, пой. Всю боль свою хрипи, высвистывай.
Твое безумие становится бессмертием».

Аль Квотион

Есть у женщин такая черта — идеализировать мир. Как полевыми цветами свой дом, украшать собственные воспоминания прекрасным максимализмом. Если красота, то божественная, если боль, то невыносимая, если глубина, то бездонная. Так интереснее запоминать жизнь. Так она становится ближе к волшебному. Так выше летит душа. И пусть на самом деле все не так романтично, не так трепетно, не так поэтично, даже не так уж больно, но возможность одухотворить свою судьбу, переписывая пусть не будущее, но хотя бы прошлое, у них не отнять. Им мало этой реальности, потому что женскому сердцу, коснувшемуся любви, становится тесен мир.

Аль Квотион "Слово, которого нет"

P.S. Напоминаю, что бумажную и электронную версии книги можно приобрести в магазине на официальном сайте kvotion.ru

Не целуй горячими губами 
Это горло, сдавленный кадык,
Не целуй навылет, в сердце, насмерть,
Твой герой к молчанию привык.
Что сейчас на сердце у героя?
Только воздух, воздух, ни души,
За спиною рухнуло былое.
Или просто крылья разошлись. 
Не зови, он кажется оглохшим,
Визави ему сегодня — плач,
Плач людей, он кажется все больше.
Не зови и ничего не значь.
Он не слышит (жизнь идет кругами),
Он не слышит (жизни этой жаль),
Смотрит вдаль глубокими глазами,
Лишь протяжно, долго смотрит вдаль.

Аль Квотион

Что ты, милая, делаешь? Нож твой так остр.
А вдали еще море, вдали еще сосны,
Там вдали еще палубы, сны и ракиты,
И румянец восхода на облаке виден.
Что же делаешь ты? Мне же больно, родная.
Я был словом когда-то. Теперь — запятая.
Только руки твои как и раньше целую,
Только руки твои. Нет, не руки, а струи
Запозднившейся ночи, заснеженной вьюги,
Сбившей телом молочным души моей флюгер.
Нет, не руки, а птиц. Словно лезвия — перья.
Что ты делаешь?! Поздно. Все понял теперь я.
Это больше не боль. Только отзвук бессилья. 
Твои руки, как птицы, расправили крылья.

Она смотрит глазами недельных горячек:
Нет, не нож стал острее, а грудь твоя мягче.

Аль Квотион

Простишься с другими, простишься с собою,
По стихшему городу выйдешь тихонько
Босыми ногами на небо босое,
Придышишься к звездам — как больно, как тонко.
А что за спиною? Большое пространство 
Мельчайших крупинок событий, эмоций,
Которое ты (по касанью, по танцу)
Узнал, нарекая не прошлым, а солнцем.
Все прожил. Лишь прожиг остался глубинный.
Себя исходил. Впереди лишь порожек
До неба. Поскольку все в мире губимо,
Все в мире конечно, то значит — дороже.
Но там, на пороге, ты вспомнишь, что было,
Отчаянно мир на груди закачаешь,
Назад обернешься с такой смертной силой,
Что станет понятно — все только начало.

Аль Квотион

Я сослан вглубь классической души,
Я полог леса, прячущего реки,
Я полон чем-то тайным и большим -
Предчувствием, предзнаньем человека.
Еще не здесь, еще издалека,
Но ты уже вздыхаешь учащенно,
Ты тихоструйно таешь на руках, 
В литературе становясь канцоной. 
Но если хочешь, то обезоружь
Стиховный шепот и явись мне высью
С глазами цвета родственности душ,
С глазами цвета моего убийства.

Аль Квотион

Отлюбил свою девочку. Кончилось. 
Да не хмурься, потом заживет -
К воскресению Божьему, к ночи ли
Заживет, и как корочкой лед
Ляжет в письменность ран и царапинок.
Ляжет в письма. Прочти в них о том,
Как не слезы с лица — песни капали,
Как писалось тебе о другом.
О рассветах, о схватках, о саженцах,
О поэтах, веках. Да не ври.
Все о ней. И поэтому кажется,
Будто призрак стоит у двери,
А в лице его — плач и окраины.
Это память, она коротка.
Не тоскуй, а как станет отчаянно,
Станет больно — стреляй!
В облака.

Аль Квотион

Я отложу назначенную встречу,
Я нарисую вечер свой вчерне
Эскизом неба — в нем рассыпан жемчуг,
В нем книжный бог, живущий в тишине.
Я нарисую вечер. Неподвластный 
Часам, минутам. Вечер в двух горстях.
Во мне уснут агатовые страсти,
Но пусть и я усну в чужих страстях.
Не потому, что с вами не согреться,
А потому что вновь, в который раз,
Когда аир тоски пробил мне сердце,
Я не хотел быть видимым для вас.

Аль Квотион

Я расстегивал все пуговицы, она прижималась к моей груди, и я говорил: «Давай жить в пальто. Давай греть друг друга словами. Почему словами? Потому что слова - это не больше, чем наше дыхание. А в нашем дыхании чуть больше, чем в словах». Так и смеялась она на моей груди. И не нужны мне были иные стены, и не существовало для нас иного приюта. Ведь что такое любовь? Это наше общее пальто на двоих, под которым тепло, под которым мы дома.

Аль Квотион "Слово, которого нет"

P.S. Напоминаю, что бумажную и электронную версии книги можно приобрести в магазине на официальном сайте kvotion.ru

Словно птицы над нами кружат,
А давай мы сейчас в поле пустим их
Как растерянность быстрых утрат 
С многолетним от них послевкусием?
Как былое. Оно ведь за мной
Все болеет, белеет немыслимо. 
Я стою, я кричу, я живой,
Это самая главная истина! 
Это чувство травы и дождя,
И надежда — любимая, верую,
Ты однажды дождешься меня,
Затаятся в нас ангелы первые.
Затанцуют тоску глубоко,
Заживут — ни прогнать их, ни выселить.
Но на белых боках облаков 
Черных птиц бесконечная клинопись.

Аль Квотион

Когда все отворачивались, мы придумывали новую жизнь. Одну за другой, остервенело наплевав на рамки приличия, возраст и остальную ерунду. Мы были аморальны, но веселы, мы были трагичны, но не одиноки. Сейчас я вспоминаю с улыбкой эти придури, скрытые от посторонних глаз: личную интимную азбуку морзе двух душ, зашифрованную во множество сторонних мелочей любовь, твои смеющиеся губы, свои многозначительные намеки, которые я выдыхал прямо в них. Ты понимала меня всегда — всего сразу, целиком, без намека на ошибку. А я верил тебе истово, до дна. Я верил в тебя, как не верил больше ни в кого. Ночной шепот, записки в чашках, перемигивания, слишком откровенное междустрочье стихов, видимое лишь тебе — все это было нашим приключением, нашим тайным заговором против повседневности, нашей войной со смертью. И мне кажется, что раз за разом нам удавалось побеждать.

Аль Квотион

Ты ночью пьян немыслимым восторгом,
Ты собираешь с неба звездный свет,
И над листовьем нот стоишь, растроган 
Улыбкой Бога. С нотами распет,
Раздет душой, растрачен и раздарен,
Но все же счастлив. Молча, тенью губ.
Ты улыбнешься. Что там дальше, парень?
Стихи, стихи и сердце на бегу.
Ты ночью пьян, все выше по отвесной
Сонате слов. Ни вскрикнуть, ни вздохнуть,
Когда вся жизнь уже сроднилась с песней
И в ней живет, покинув твою грудь. 
А что там дальше? Годы жизни, правнук,
Он смотрит, как сквозь звук, сквозь голоса,
Из музыки, вдруг проступая явно,
Твои в ночи безумствуют глаза.

Аль Квотион

Брось монету — любить, не любить?
Брось повыше — до самого солнца,
До каких-нибудь новых орбит,
Из которых она не вернется.
Из которых ее ангелок
Подберет и укажет вдруг пальцем,
Что соринкой в глазах моих Бог
Остается. Я плачу? Слезятся.
Остается. Осталось радеть
За секунды и быть как ворота:
Через них в мир приходит рассвет,
Через них протянулась аорта 
Дара петь, дара ждать, дара жить,
Дара быть человеком. Запомни,
Не рублем дорожать — дорожить
Мокрым небом, песком и ладонью.
Или женщиной, стаявшей в луч
Внутригрудного чувства единства,
Внутривенной разлуки (не мучь),
И великим ее материнством. 
Дорожить, не пленя, не браня.
Мир прекрасен. Мир смертен. И в этом
Скрыта значимость каждого дня,
Каждой брошенной к солнцу монеты.

Аль Квотион

Минуту покоя дашь ли,
Минуту — на сердце клеммой.
Поскольку во времени нашем
Рождается только время,
Лишь время как меч дамоклов.
А там, где рассвет изолган,
Любовь моя дышит в стекла,
Любовь моя смотрит в окна.
Я все говорю: «спи тише»,
Мне стыдно смотреть в глаза ей.
Мне трудно своим охрипшим 
Сказать: «я с тобой». 
Сказал бы,
Да только сорвались клеммы,
Лишь время в моей рубашке.
Вчера ты была последней,
Сегодня станешь вчерашней.

Аль Квотион

Я чувствую солнце горячим затылком,
Я переоделся в пространство. 
За стылым
Безжизненным временем — солнце столетий.
Я, кажется, знаю, зачем оно светит.
Я, кажется, саженец новой науки,
Я не реагирую больше на звуки -
Прекрасно-свободен, опасно-сгибаем,
Жень-шень вместо сердца.
Я тень. 
Я сбегаю
Поэмным героем, которому стали
Тесны твои книги, который весь стаял
В прожилку страницы, в прожиток печали,
Послезно всю боль твою в жизнь воплощая.

Аль Квотион