Здравствуйте, друзья, здравствуйте, дети. 

Да, я хочу обратиться именно к детям, потому что сегодня к вечеру волшебным образом исчезнут все взрослые. Взрослые выйдут в зимнюю морозную ночь. Их легкие прозрачные души в этом морозе вдруг начнут блестеть, округлят бока и превратятся в большие елочные шары. Сердце каждого взрослого станет новогодней игрушкой, украшающей ветви-улицы города-елки. Все взрослые превратятся в детей. Потому что сегодня ночью случаются чудеса. Мы все станем добрее друг к другу. Вспомним друг о друге. Это происходит уже сейчас, вы замечаете? Везде радость, везде поздравления. Сегодня мы все желаем друг другу добра - это хрустально звенят наши души, превращающиеся в елочные шары. Дзинь. Счастья. Дзинь. Здоровья вам! 

А потом будет 1 января. 2 января. 
А потом закончится зима. 
Но у меня есть к вам предложение - давайте все вместе обманем время и останемся такими? Давайте мы не забудем друг о друге? Давайте продолжать желать друг другу добра весь год? Давайте верить в чудеса. Слышите меня, дети? Улыбайтесь всегда, светлые девочки и мальчики у новогодних елок. 

С наилучшими пожеланиями, ваш друг и ровесник Аль Квотион.

Приветствую вас, друзья. 

Во-первых, поздравляю всех с наступающим. Во-вторых, однажды я уже писал, что будучи отцом, время от времени пишу детские произведения для утренников и прочей ребячьей самодеятельности, и обещал, что буду иногда выкладывать такого рода произведения для других родителей, которым это может пригодиться. Сегодня выложу маленькую пьесу-постановку. Кому нужно - забирайте. 

Сцена 1. Выходит царь и обращается в зал: 

Дело было в нашем царстве 
Там, где сказочный народ, 
Там, где сказочное братство 
Хулиганит и живет. 

Царь садится на трон: 

Слышу, кто-то в дверь стучится, 
Спрашиваю, кто ко мне? 
Ветер в замке стал кружиться, 
И влетает на метле... 

Заходит баба Яга: 

Здравствуй, царь! Не звал ты в гости 
К пирогу и очагу, 
Не жалел меня, так бойся 
Бабу страшную Ягу! 

Я в лесу одна два века - 
И никто не позовет! 
Вот за это черной веткой 
Заколдован твой народ! 

Баба Яга смеется и уходит, царь опускает голову, заходит фея, говорит в зал: 

Охнул царь и вниз склонился, 
Думу думает, грустит. 

Подходит к царю, гладит по голове: 

Не печалься, царь родимый, 
Помогу народ спасти. 

На краю большого леса 
Дерево одно растет, 
Ветки белые развесив, 
В них - спасение твое. 

Вбегает дочь царя: 

Батюшка, готова в путь я 
Отправляться хоть сейчас, 
Выйду в лес на перепутье, 
Дерево найду за раз! 

Обману Ягу плохую, 
Соберу народ лесной, 
Разбужу и расколдую,
Потому что я герой! 

Сцена 2. Царь и фея уходят, принцесса идет по лесу, под кустиком сидит мышка: 

Здравствуй, добрая царевна, 
Слышала я про беду, 
Мышки мне о том напели 
И послали встретить тут. 

Ты кормила нас в оконце 
Теплым хлебом, молоком, 
И за это лучик солнца 
Дам тебе - поможет он! 

Принцесса благодарит, мышка уходит, девочка идет дальше, ей навстречу лиса: 

Здравствуй-здравствуй. Я слыхала, 
Ты идешь спасать народ. 
Знай, Яга заколдовала 
Всех лисят в лесу! Пятьсот! 

Хоть хитра я, хоть обманом 
В сказках часто помянут, 
Но тебе, краса-румяна, 
Укажу я верный путь. 

Лиса, махнув хвостом, показывает дорогу и убегает, принцесса идет дальше, ей навстречу львица: 

Вот рыжуха, вот лисица, 
Обманула же опять! 
По дороге этой длинной 
Целый год тебе шагать! 

Нет, не врут былые сказки, 
Правду знаем мы из книг. 
Сядь на спину без опаски, 
Довезу тебя я вмиг! 

Львица везет царевну, им навстречу вылетает сова: 

Стойте! Что же вы? Куда вы! 
Да постойте! Ну куда! 
Выслушайте мою правду, 
Потому что я мудра. 

Знаю, знаю, древо жизни 
Королева стережет 
Злая, злая. Но лишь брызнет 
Солнце - и она уйдет. 

Львица и принцесса благодарят сову и едут дальше. Впереди - дерево, а возле него злая королева. Королева: 

Что ж, пришли. Да только зря вы 
Путь проделали такой, 
Ведь Яга - она мне мама, 
И меня растила злой, 

Вредной,

Я мог бы написать тебе, что у нас снегопад, и это было бы неправдой. Я мог бы написать тебе, что у нас сегодня без осадков, и тоже бы обманул. У нас на улице сегодня легкое, невесомое, прозрачное звездокружение. Жемчугопадение снежинок — редких, вспыхивающих на свету то там, то здесь, взлетающих то вверх, то вниз. И чем меньше их танцует за окном, тем ценнее они кажутся мне. Кажутся такими хрупкими, беззащитными… Как ты. Наверное, потому что ты там тоже одна, как эта вот пролетающая мимо снежинка — плутаешь между голыми ветвями сирени, резко закидываешь бледное лицо к небу, световспыхивая всем телом, не дай Бог растаешь, не дай Бог, а ведь кажется, что случится это вот-вот. Потому так дороги для меня наши общие мгновения: эти вот письма, которые я пишу для тебя, телефонные звонки, встречи. Постоянно кажется — вот-вот. Так и проходят годы — с занесенным над головой «вот-вот» и неукротимой жаждой успеть договорить, долюбить, уловить каждую минуту тебя в моей жизни. Потому что ты моя снежинка — единственная снежинка во всем мире, последняя посланница низко распластавшегося неба. И вот-вот… Нет, нет, нет! 

Аль Квотион

Мы учим наши вещи быть нами. 
Я смотрю 
В диванную обивку, но различаю форму 
Людей, на нем сидевших. 
Их маленький триумф 
В победе над пространством. 
Большую их увертку, 
Чтобы остаться здесь, хоть так преодолеть 
Неумолимость смерти, простертой над загривком. 
Мы случай, мы момент, заправленный в предмет, 
Как в зеркало лицо, 
Как в негатив улыбка. 
Плоть тела и гранит — изученный контраст, 
Который говорит о мелочности некой, 
И словно для того, чтобы запомнить нас 
Одежда повторяет все позы человека. 
Малышка, я люблю тебя в твоих вещах, 
Мне кажется, они со мной пробудут дольше. 
Не шею я целую, а воротник плаща, 
Не грудь твою я глажу, а кофту с теплой брошкой. 
Малышка, мы умрем, а вещи будут жить 
И нас с тобой нести все дальше по эпохе. 
Но мы обманем фатум, но мы с тобой сбежим 
В подобия свои или в свои истоки. 
Останется кровать, в которой мы, скорбя, 
Прощали и прощались последними словами, 
На ней твой сарафан, раскинувший себя, 
Мой брошенный пиджак обнимет рукавами. 

Аль Квотион

Но как остро, как живо, как больно существуют сейчас мрачные глаза форточек со зрачками фонарей, неразобранная кровать, потолок над головой, упирающийся хребтом побелки в грудь городского бога, и мудрый призрак вечерней темноты. Как значимо и бессмысленно существую сейчас я — ржавая граммофонная игла, вокруг которой все вертится и вертится одна и та же пластинка жизни. И я, желающий остаться словом, остаться мыслью, остаться на память каждому, кто будет так же лежать в своей комнате и созерцать небытие в самом себе, и впервые, пока только мысленно, учиться умирать. Потому что это единственное, чему человек по-настоящему учится за жизнь сам. Все остальное ему безжалостно отмеряет щедрая судьба. 

Аль Квотион "Слово, которого нет" 

Часто бываю в домах из стекла, 
В модных аквариумах-ресторанах. 
Часто с тобой. Ты на редкость смела 
Для инозвездной такой иностранки. 
Без полумер, без сатиры, без ширм, 
Смотрим в пространство и пробуем вина. 
В этой хрустальности виден весь мир, 
В этом миру нас с тобою не видно. 
С той стороны от прозрачной стены 
Золотоокие лики мелькают - 
Может быть, ангелы, 
Может быть, мы, 
Как отражение бликом по краю. 
С той стороны есть огромность всего, 
С этой — «что ж, девочка, сядь ко мне ближе, 
Сядь со мной рядом, осмыслить позволь 
Цвет твоих губ или новую стрижку». 
Девочка, девочка… Мы за стеклом. 
Ты из стекла, я все вижу, что в сердце. 
Ты истекла, все в тебе затекло, 
Ты прилетела на руки — погреться. 
Сядь со мной рядом, смотри из окна - 
Как все громадно и как безоглядно. 
Знаешь… Ты больше не будешь одна. 
Не отвечай. Просто сядь со мной рядом. 

Аль Квотион

Ты стала старше. Это не в лице - 
Во вздохе, сковырнувшем корку слов 
Со дна души, как будто некий ценз, 
Как будто грань — за вздохом только то, 
Что мы с тобой забыли второпях, 
Разлили на задворках общих лет. 
Завыли вьюги, скоро захрапят. 
Заныли кости, скоро им под плед. 
Я вспоминаю легкий лет руки 
И радость в переменчивых чертах. 
Какой была ты — больше нет таких, 
Какой была — смеяться и мечтать. 
Ты стала старше. Ты уже зима 
Со светлым снегом возле темных век. 
Разбились окна, скоро станет мал 
Нам вид из них на внешний диалект. 
Ты стала старше. Что я просмотрел, 
Как я посмел пустить в наш дом январь, 
Как не успел, остался в стороне, 
Когда в твой вздох убийцей кралась старь. 
Прости мой сон, мой стон на пелене 
Былых стихов. Прости мой бой былой. 
Прошу тебя, отдай усталость мне 
И снова будь той радостной собой. 

Аль Квотион

Шататься по улицам без цели и смысла — это своего рода шаманизм. Медитация заброшенных гаражей, битых кирпичей и окон. Это тоже поэзия, эстетика внешней жизни, лишенной привкуса дома. Это свобода любых мыслей от тебя самого, потерявшегося где-то между разрисованной граффити стеной и беззубой ямой подъезда с выбитыми лампочками. Это та форма одиночества, от которой сладко и больно, но почему-то беспечально. Это полиритмия внутренней музыки.

Аль Квотион "Слово, которого нет" 

P.S. Напоминаем, что бумажную и электронную версии книги можно приобрести в магазине на официальном сайте kvotion.ru

Я хотел бы родиться в траве, в преддверии зимы. 
Набрать в открытый рот тумана, согреть нёбом и выдохнуть на морозно-колкую стекляшку восхода. 
Посмотреть — растает ли солнце от моего дыхания. 
«Расссссстает, расссссстает» — шуршала бы трава. 
И мне бы стало жалко хрустящего юным инеем солнца, я бы вернул туман на место и вырос. 
Нашел бы тебя. Где-нибудь в листьях клена или на железных дорогах, проходящих сквозь сердца. 
Мы бы взялись за руки и пошли по широким тяжелым валунам земли всего случающегося. 
Камни под ногами рокотали бы: «люди — пррррах, умрррут скорррро». 
Назло им мы бы прожили вечность. Конечно же, вместе. 
Я хотел бы провести свое предсмертие в доме с видом на почту. 
Ты бы превратилась в теплый халат на плечах и бормотание вымыслов. 
Я хотел бы провести оставшееся время, глядя в окно. 
Чтобы в последние дни смотреть, как люди несут посылки друг другу в теплых руках. 
Как где-то продолжается любовь, откалываясь от наших спин, просыпаясь вокруг. 
И улыбаться. 

Аль Квотион

Я так устал, я так устал, 
Я зашиваю себя в кокон, 
В чехол, в бумагу, шерсть и сталь, 
В стекляшки из разбитых окон. 
Я так устал, я так устал, 
Закрой во мне вовне все двери, 
Сложи меня, как снег, в местах, 
Где каждый спорен и потерян. 
Я так устал, я так ступал 
По желтым травам осторожно, 
По желтым ломким голосам, 
По человекобездорожью. 
Я так устал. Я так устлал 
Дорогу к людям рваной кожей, 
Сотри меня с лица, с листа, 
Сдуй легкой пылью с босоножек. 
Я так устал. Во мне провал 
Среди артерий и сосудов. 
Нет ничего (лети с моста!) 
И дальше ничего не будет. 

Аль Квотион

Я стоял на сцене и смотрел в зал. 
Сколько лиц в нем, сколько черт — широкие скулы, узкие носы, впалые щеки, высокие лбы. Глаза, глаза, сколько глаз! Ягоды, гроздья, бескрайний виноградник, уходящий в темноту. Но и из темноты слышатся голоса, и в темноте человеческий океан продолжается. Сколько лиц, сколько нас, сколько людей. 
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел. 
Женщины в третьем ряду ругаются. Не сошлись взглядами, не захотели услышать и понять друг друга, уперлись каждая в свою правоту, понеслось над головами «яаа, яаа». Словно вороны истошно каркают, недоброе пророчат. 
Мужчина в пятом гладит себя по рубашке, улыбается широко и приторно, хвалит девицу на соседнем креслице. А сам смотрит вперед гулкой пустотой, нет ему до нее дела, ждет ответной похвалы, так ждет, что все остальное забыл, перестал замечать. Давно он смотрит лишь в себя, давно, даже глаза уже выцвели, да так и остались бельмами на лице, словно душа в них повернулась ко всем спиной. 
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел. 
Хулиган с едкой усмешкой ходит между рядами, то кнопку подложит, то толкнет, то слово плохое крикнет. Вокруг морщатся, а ему нравится, ему хорошо от этого. Чувствует он себя значимым, большим, как будто до этого не было его, а как начал вредить — так и проявился, стал ощутимым, живым, настоящим. И стоит ему прекратить — исчезнет снова, смешается с тенями, превратится в бесплотного призрака. Вот он и не прекращает — то рыкнет, то ногой пнет. А сам — тень тенью. 
Женщина сидит, говорит, говорит без умолку, словно бы спрашивает кого-то, и тут же сама себе отвечает. А вокруг нее пустые места, давно там уже никто не сидит, никого нет, все ушли. А она все продолжает и продолжает говорить. Не надо ей мешать, она закрыла глаза и видит людей на этих стульях, ведет с ними диалог в своем монологе, придумала каждого собеседника до мелочей, но никто ей давно не нужен, только она сама и придуманные ею миражи. 
Я многое мог бы сказать, но стоял и смотрел. 
Сколько лиц в зале, прекрасных лиц, перекошенных сейчас гневом, самовлюбленностью и алчностью, сколько чутких душ и сердец, сейчас слышащих только самих себя, сколько ласковых теплых рук, сейчас занесенных для удара, сколько больших умов, сейчас метящих злым сарказмом в слабых, сколько розовых целующих губ, сейчас плюющих кислым ядом в ближних, сколько нас, людей, и сколько наших ошибок. 
Я многое мог бы сказать, но сказал только одно: 

Берегите себя. И еще, что важнее — друг друга. 

Аль Квотион

И как всегда, почти по дружбе, 
Мне кто-нибудь задаст вопрос: 
«За что одну ее ты любишь? 
Она не храм, она не мост 
До неба». 
Нет. 
В ее болящих 
Руках ни правды, ни даров, 
Глаза ее — глаза обманщиц, 
Слова ее — слова дворов. 
Ни Бога в голове, ни черта, 
А только струнка. И звенит 
Такой космический и черный 
Скрипичный звукоалфавит. 
А только пальцы ее гладят 
Шершавую кору берез, 
С них собирая неоглядный 
Простор России в полный рост. 
А только тонкие ключицы 
Навылет крыльями легли, 
А только каждой ночью снится 
Мне лишь она в столетьи лиц. 
И, как обычно, спросят люди, 
Чей интерес всегда досуж: 
«За что одну ее ты любишь?» 

Я выбрал лучшую из душ. 

Аль Квотион

Ты небоходец, толкователь крыш, 
Ты стянут в конус мысленной отваги. 
Звучишь. Звездосвечением болишь. 
Горишь! И как всегда — всего лишь в шаге 
От пропасти, над осью тишины, 
Над поиском себя — до исступленья, 
Над дребезжаньем улиц жестяных, 
Над исповедью и над преступленьем. 
Ты спрашиваешь в эту темноту: 
«Скажи, скажи, откуда это слово, 
Откуда я пространственно расту, 
И кем на сонный город нарисован, 
Зачем пытаюсь знать я скрип Земли, 
Крутящейся по космосу-воронке, 
Молчание покинутых могил 
И смех в траве безвинного ребенка?» 
Никто не отвечает. Вечер пьян, 
Торопится (и ты с ним!) в ночь исчезнуть. 
Ты рифмоходец! 
Так держи баланс 
Над самой гарантированной бездной. 

Аль Квотион

В тебе миропорядок конфликтной чепухи, 
Сгребаешь снег ногами, по улице спеша, 
А где-то в середине тебя растут стихи, 
А где-то в середине тебя царит душа. 
Но, впрочем, неуместно оказывать ей честь, 
Внимание к деталям рабочий график жрет, 
И некогда очнуться, и некогда осесть 
Мертвецки бледным снегом у запертых ворот. 
Ты словно с ранней жизни уже договорен, 
Стирая пену, биться, сбегая в мрак, шагать. 
И некогда услышать скрип санок, хрип ворон, 
И никогда не сбыться лицом у очага. 
В тебе миропорядок распада на часы, 
На должность и дорожность, на ник и черновик, 
Но где-то в середине тебя гремят басы: 
«Ты слушаешь поэтов? 
Ты помнишь наш язык?» 

Аль Квотион

Ты толкаешь тележку памяти, по дороге сметая с полок 
То портфель с разноцветными книжками, 
То пропущенный в ночь звонок. 
Ты бросаешь в нее рассветное — на лице необъятный всполох, 
Ты бросаешь в нее закатное — алый дым, смявший твой зрачок. 
Осторожно кладешь (не ранить бы) теплый призрак любви смущенной, 
Недоверчивой, оступательной, в прилагательных от руки: 
до-ро-гая. 
род-ная. 
же-лан-ная. 
В именах: 
ма-лыш-ка. 
зай-чо-нок. 
Ты кладешь и почти не дышишь, хотя в горле бунтует крик. 
Дальше, дальше! 
Ведь время кончится. 
Станет сухо и станет тихо, 
Свет погаснет, двери закроются, полки жизни станут судьбой. 
Ты толкаешь вперед тележку до финальной таблички «выход», 
Раздвигая телом сдающимся неизвестность перед собой. 
От коленей начало слабости поднимается выше, выше. 
Ты толкаешь тележку памяти. 
Да недолго уже хромать. 
Ты толкаешь тележку памяти. 
А дойду ли? 
Господи, слышишь?! 
Ты толкаешь тележку памяти. 

За тобой воздвигается тьма. 

Аль Квотион

Снег тоже умеет говорить. Если вслушаться-всмотреться в его молочную хлябь, в манную кашу перьевых хлопьев на крышах, то можно услышать. О, сколь многое способен рассказать снег, но он всегда выбирает язык, лишенный звуков. Ни гласный, ни согласный, без имен и глаголов. Международный язык молчания. А люди так редко находят время, чтобы выучить этот язык. Людям остается слушать снег в переводе. 
А между тем он рассказывает, как спалось ему в облаке, как мягко задевали его бока босыми пятками прохожие ангелы. Как снился ему долгий сон, печальный сон, сон о нас, живущих внизу. А потом затяжелело что-то внутри, там, где у человека располагается сердце, заныло, заплакало, разбудило, потянуло вниз — блеснуть один раз в танцевальном падении и упасть, и лечь на землю. Навсегда ли? «Нет, нет» — смеются снежинки — «взлетим снова, станем выше высокого, вернемся росой на ангельскую босоту». И вот лежит снег на земле, чернеет, темнеет, мокнет, ждет своего возвращения обратно. 
Снег рассказывает, что на земле все оказалось точно таким, каким снилось ему там, на облаке. И шерсть бездомной собаки такая же мокро-игольчатая, и стекла окон такие же отвесно-скользкие — не удержаться, только заглянуть мельком в теплый свет, подглядывая незнакомую жизнь, и лапы лесных елей такие же широко-гостеприимные, и даже мальчишка, переводчик снежного языка, такой же наивно нелепый и смешной — стоит растерянно и задумчиво на улице без шапки, снег на ушах лежит, все волосы выбелил, а он улыбается чему-то. И хорошо на земле, и тоскливо, и легко и тяжело от этого там, внутри, где у людей обычно сердце. 
Да, снег тоже умеет говорить. Многое он мог бы поведать, многое. Жаль только, что слышать его умеют одни лишь блаженные безумцы, дети и поэты. 

Аль Квотион

Любить бога было легко, как легко любить идеал. Жертвенность казалось красивой и радовала возможностью любоваться собой, а отказ от реальности был удобен и не требовал никаких действий и решений. Но любовь есть любовь, и однажды ее чувство потребовало большего. Оно потребовало рук, способных прикасаться и сжимать в объятиях, оно потребовало губ, умеющих целовать, оно пришло к простому выводу бытия: к ценности ношеной блеклой рубашки, под которой изгиб груди прячет дыхание и сердцебиение настоящего, живого, осязаемого человека. Человека, который был ее богом. 

Аль Квотион "Слово, которого нет" 

Сел над белой пургой бумаги, сломался, свесился, 
позвоночник в вопрос, и ищу, как дурак, ответ. 
А бывает так, чтобы смерть приходила весело, 
чтобы смерть, как март, растанцовывала паркет? 
Чтобы с бравым матом — и ухнуть кому-то в прошлое, 
в запятые памяти или в кавычки мечт. 
Сел над белой пургой бумаги. Ну что, хорошая, 
давай сдружимся на сегодня — тоску отвлечь. 
А потом сворошу и скомкаю, как любовницу, 
до больших истеричных взрывов, до злых манер, 
до болящих красных полосок словарной звонницы 
на твоей спине. Но сперва ты отслужишь мне. 
Потому что если звенит в голове распутица, 
если эту дрянь ни одной водой не запить - 
сядь над белой пургой бумаги и трезво вслушайся, 
что душа тебе нагремит на своей цепи. 
Сядь над белой пургой бумаги — своим недугом, 
и спроси себя — есть ли ясность в глазах твоих? 
Надо мной нависают мои же надбровные дуги, 
я уже тридцать с лишним лет живу в их тени. 

Аль Квотион