Ты умираешь, как умирают птицы - 
мышцами взгорбив тучи, 
ты умираешь, как умирают в тридцать - 
горько ругая случай, 
ты, каждый раз просыпаясь в прежней квартире 
самой постылой ранью, 
только успев зрачки по углам расширить, 
тотчас же умираешь. 
Чтобы, сутуля куртку, выйти из дома 
в течение прочих мертвых, 
чтобы по миростройке плестись к худому 
умыслу датировок, 
Чтобы под вечер вспомнить — годы идут, 
октановой кровью брызнуть 
или упрямо на сто с небольшим минут 
вернуть себя к прежней жизни. 
Ты умираешь, как умирают сосны - 
сбросив каркасы в росы, 
ты умираешь на удивление просто, 
на удивление босо. 
Завтра кто-то махнет рукой сгоряча, 
кто-то повысит градус. 
Боже мой, ты умираешь прямо сейчас, 
потому что меня нет рядом. 

Аль Квотион

Кружится по глобусу рука, 
кружится душа по городам. 
Господи, откуда я бегу? 
Господи, куда? 
Молчат дома, 
фонари молчат, молчит киоск, 
молча в поднывающей кости 
молча солонеет теплый воск, 
неизбежно — то есть не спастись. 
Видимо, старею по годам, 
города со мной уже не те, 
я не тот, 
смотри — рука тверда, 
но в пути становится желтей. 
Я иду, угадывая мост - 
он скрипит, 
хрипит, 
за берега 
держится. 
На нем растут: мой нос, 
бедра, плечи, скулы. 
Мост есть я. 
По мосту идешь как будто ты, 
переходишь реку 
или жизнь, 
ты идешь — щербатая латынь 
в курточке растрепанной души. 
По перилам пальцы ли, 
по мне - 
ты идешь сегодня по мосту, 
в самой первозданной темноте 
пронося над миром красоту. 
Ты идешь — и мост пока стоит. 
Мост стоит пока он чует шаг. 
Ты прошла - 
и я не мост, я мыс! 
Я тобой спасен. 
Теперь — прощай. 

Аль Квотион

Выйди на сцену самого белого снега, 
встань под софиты солнца — вот она, слава. 
Ангелы смотрят из своего ночлега 
в сердце твое. 
Ангелы смотрят нравно. 
Смотрит ольха, охает синей тишью, 
тени бросает, словно аплодисменты. 
Смотрит январь, смотрит и мерно дышит, 
смотрит застывше, 
грудью на мир надетый. 
С улиц несется шум, замирает в шаге, 
сядет у ног и скулит, 
и с надеждой смотрит, 
сядет у ног и болит, как болят бродяги, 
как их душа болеет. 
А может, ноги. 
Смотрят закрытые перед лицом твоим двери, 
смотрят отвесные стены, 
чужие окна. 
Что-то вдруг ёкнет, станешь ты весь намерен, 
станешь писать стихи, да не сможешь смолкнуть. 
Станешь кричать, говорить и шептать надрывно 
стенам и окнам, 
ольхе, 
станешь петь дворнягам - 
это поэт в тебе всю свою наивность, 
всю свою силу вывернул к небу наго. 
Это поэт в тебе, между дней закушен, 
ищет опору с пылким самоуправством, 
это поэт - 
кто способен изжить всю душу 
разом, отчаянно, 
в самом пустом пространстве. 

Аль Квотион

Здравствуйте, дорогие читатели 

рады сообщить, что в ближайшее время увидит свет новая книга поэта и писателя Аль Квотиона под названием "Словоточие".

Течет время, текут дни сквозь сито серых будней и бытовых забот. Текут замечательные стихи из словоточащего сердца Квотиона. Логичным итогом этого процесса стала новая книга - "Словоточие". Она сильно отличается от предыдущих книг ("Запчасть Импровизации" и "Слово, которого нет") - это сборник самых лиричных, нежных и глубоких стихов автора. И не случайно на обложке книги изображены птицы. Как птицы, представленные в книге стихи легки и возвышенны. И как птицы весной, они будут всегда возвращаться к вам, когда ваша душа устремится к поиску новых чувств и новых слов.

Она в снегу, как божия свеча, 
ей этот снег — дорога до не-дома, 
ей вечный бег сугробы не смягчат. 
Она идет. 
И каждый шаг изломан. 
И каждый акт очередного дня 
уже заочно выписан на сердце. 
В ней тишина — родные не звонят, 
в ней белизна — зима в жасминном тельце. 
Мне надо было встретиться хоть раз 
на переулке, 
вжиться в ее скулы 
и замереть, 
и сразу же пропасть, 
черты души вдохнуть… 
И задохнуться. 
Я рядом встал. 
Она была одна. 
Я рядом встал, почти небес касаясь, 
чтобы понять — я все готов отдать 
за краткий миг ее земного счастья. 

Аль Квотион

Смотри, вот наша улица. 
Вчера открылся новый магазин модной одежды, только последние коллекции. Завтра обещали поставить новую горку на детской площадке. Вчера тоже обещали, но открыли новый магазин. Впрочем, новую горку поставили на соседнем дворе. Но почему-то детей на площадке с каждым годом все меньше. Я совсем недавно вернулся на нашу улицу. Я не узнал мест, где вырос. 
Смотри, вот наш труд. 
Мой знакомый развелся со своей женой. Мне казалось, что они любят друг друга, а они развелись. Он пытался заработать все больше, но все реже приходил домой. Задержки допоздна, командировки, так бывает, когда желание благополучия для семьи вдруг оказывается разрушительным для самой семьи. Другой мой знакомый предпочел быть рядом с любимой женщиной как можно больше. Они бедствуют. Он начал пить. Я пришел человеком в этот мир, но не увидел мира для людей. 
Смотри, вот наш досуг. 
Наклейки лиц на мониторе. Смешные стикеры на голом теле одиночества, непонимания, конфликтов и озлобленной вражды. Паблики вместо книг. Публика вместо дружбы. Облики вместо встреч. Рубрики, рублики. Я пришел, встал на пороге… И остался стоять, не желая делать больше ни шага. 
Смотри, вот наша любовь. 
Нам сказали, что каждый — личность. Что каждый — стоит. Что каждый — может. Что каждый — это только ты. Нас научили не любить, а требовать любви. Нас научили не признавать в себе недостатки, а искать вину в других. Нас научили не слушать, а доказывать. Мы предпочли частное общему и потеряли общность. И когда кому-то нужна помощь, мы отворачиваемся. Мы находим оправдание. Мы складываем ответственность на тех, кто ближе, кому сподручнее. На кого-нибудь другого, хоть кого-нибудь, найдется же — вон сколько людей вокруг. Мы уходим, пряча глаза. Уходим — красивые, яркие, добрые, гуманные, уникальные, индивидуальные, достойные и способные личности, влюбленные только в собственную частность. Уходим на поиски личного персонального счастья только для себя. Уходим. Мы все, все вокруг. 
Мы говорим: «да, мир несовершенен, но мы-то не такие». Мы забыли повзрослеть и понять, что мы и есть — мир. 
Смотри, вот наша боль. 
Смотри, вон наша жизнь. 
Смотри, Господь, вот новые мы. 
Ты любишь нас такими? 

Аль Квотион

Сегодня мне так дорого случайное, 
Стороннее как будто — но в душе. 
Пустынно я люблю озера с чайками, 
Люблю шумливо стайки торгашей. 
Люблю скорей вокзалы с их приезжими, 
Неторопливо — оттепель к дождю, 
Люблю дороги с царственной заснежностью 
И ноги проходящих их люблю. 
Люблю по-детски яркую предпраздничность, 
Детей люблю в нарядности шарфов, 
Стареюще люблю больницы, лавочки, 
Люблю бессильно наших стариков. 
Люблю, люблю! Все горше, все надтреснутей 
И все сильней. Затем, что словно сад 
Растет любовь к окрестностям и местностям 
В преддверии разлуки и утрат. 

Аль Квотион

Иногда кажется, что быть другим, быть исключительным, быть избранным — это счастье. Но только человек, которому выпала странная затейливая судьба — родиться зрячим в мире слепых — разбил все зеркала, взял осколок и сам вырезал себе глаза. Чтобы стать, как все.

Аль Квотион "Слово, которого нет" 

P.S. Напоминаем, что бумажную и электронную версии книги можно приобрести в магазине на официальном сайте kvotion.ru

Когда время к февралю закроет ставни, 
Когда станем мы с тобой наскальным словом, 
Когда кто-то, для тебя еще недавний, 
Вдруг окажется предельно незнакомым, 
Когда вечером ты выдохнешь на окна 
И прислушаешься — кто-нибудь ответит? 
Когда черно-чайным зрение промокнет, 
Потому что чай, тебе сказали, греет. 
Когда сядешь на кровать, сожмешься кошкой, 
Потерявшейся по Цельсию за сорок, 
Когда свет надежды инеисто-ложный 
Станет светом сетевого монитора, 
Заболит в груди — ты даже не заметишь, 
Сердце сдавит — да какое там лекарство, 
Когда негде, не с кем станет на планете, 
Я войду в твой дом. 
Без стука. 

Здравствуй. 

Аль Квотион

Сначала он был счастлив. Он видел свет, он впитывал его кожей, он смеялся беспечно и засыпал на руках ласковой матери. Безмятежность младенчества — колыбель грядущей войны с самим собой. Детство — это время большого мира. Большие люди, большие деревья, огромное небо. А ты совсем мал, ты еще пускаешь слюни на грудь беззубым ртом, но уже жадно глотаешь сущее вокруг себя. Не умея запоминать, ты просто улыбаешься ему. 

Аль Квотион "Слово, которого нет" 

P.S. Напоминаем, что бумажную и электронную версии книги можно приобрести в магазине на официальном сайте kvotion.ru

Ты вынул сердце на свет, 
недолго держал в руке, 
потом булавкой проткнул, приколол к обоям. 
Так было лучше для всех. 
Обои имели цвет 
песочный, 
на них был бледный рисунок солнца. 
Затем ты пошел и лег, 
Нева текла по щеке, 
в ней чья-то душа болтала ножкой босою. 
Ты просто хотел уснуть, 
но крики и вой газет 
ложились глиной в руки твоих эмоций. 
Ты что-то лепил из них, 
похожее на глагол - 
такое же черно-гибкое и горбатое. 
Ты вроде бы засыпал, 
но каждый раз воскресал. 
Нева текла по щеке и казалась лезвием. 
Но ты продолжал дышать, 
хотя был и зол, и гол, 
ты ножку души целовал — сердце в солнце плакалось. 
Потом ты все растерял, 
ты сам себя расстрелял, 
но именно так рождалась в тебе поэзия. 

Аль Квотион

Осыпается снег. Отсыпается век. Оступаются люди. 
По обочинам впалые души несут на горбах 
новогодние елки, 
негодную 
старую рухлядь, 
неугодные толки — на свалку, в могилку. 
Остужается жар 
прежней связности, 
близости - 
извести сердцеприкладства. 
Осыпаются люди — в минуты, в секунды, в ничто. 
Рассыпаются люди на пяди житейства из братства, 
осыпаются лица и шеи между стареньких штор. 
И командует разум: «беги!», но не слышу команду, 
я стою и смотрю. 
Осыпаются звезды, одна за другой, 
осыпаются елки, иголки, игрушки, гирлянды, 
обрубаются ветки, ломаются, жгутся, хрустят под ногой. 
Я стою и кричу. 
Осыпаются женщины, дети, мужчины, 
осыпается все в них — в эпоху, на плаху, в костры. 
Осыпаются буквы - 
в словоточие, 
в припуск мушиный. 
Окупаемся мы — до рубля, 
раздеваемся до кожуры. 
Я смотрю и пишу, 
я дышу, проливая чернила, 
я бросаю в свой стол не бумагу уже, а ножи. 
Осыпается все, осыпается вниз — чтобы гнило. 
Это просто закончился год, 
это просто закончился сон, 
это просто закончилась жизнь. 

Аль Квотион

Путевые заметки человека, однажды ставшего из обычного, ничем не примечательного мужчины «папулей». 

1. Дети меняют нас. Раньше я ел то, что мне нравилось. Иногда даже находил время и шел экспериментировать на кухню, дабы создать новый уникальный деликатес. Большую часть из них, правда, пришлось выкинуть, особенно экстремальной оказалась жареная на сковородке красная икра с корицей — на нее даже смотреть было больно. В любом случае, все это в прошлом. Теперь я папуля, а папуля — это такой мусоросборник пищевых отходов. Сижу на полу, работаю за ноутбуком, мимо летит розовый тайфун с косичками и размусоленным огрызком банана в руках, который по каким-то причинам не доелся. С неприглядным объедком и радостным криком: «папа, я не хочу больше, доешь!». Ловлю себя на том, что открываю рот, даже не задумываясь. Это уже привычка. Мне иногда кажется, что она воспринимает меня таким мусорным ведром, вместо педали у которого звуковое управление. И просто складывает и сливает в меня все подряд — понадкусанные непонравившиеся фрукты, остатки каш и супов, порой перепадает даже полкотлетки. Ем. Молча. Не отрываясь от дел. Чаще всего — даже не замечая, что что-то съел. 

2. Прожив на свете достаточно лет, внезапно для себя вдруг обнаружил, что выгляжу некрасиво. Нет, не подумайте, я не Квазимодо, просто все мальчики выглядят некрасиво. Вообще все. Особенно папы. Но это всегда поправимо. Поправляется это разноцветными резиночками, хаотично намотанными на волосы папули дочерней рукой, детской косметикой (хотя, думаю, что меня она в данном случае использует как тренировочный манекен перед наведением собственной красоты), тряпочками, шарфиками и бантиками. Всем, что есть под рукой и может ассоциироваться с настоящей красотой в глазах малолетней принцессы. Теперь красивым я бываю регулярно. И горд этим. Кстати, если у вас есть борода и дочь, то, скорее всего, в бороде тоже окажется множество заколочек всех боевых раскрасок настоящей будущей женщины. П. С. На фотографиях в документах папуля тоже некрасивый. Но это быстро исправляется разноцветными фломастерами. 

3. Я лошадка. Нет, серьезно, я лошадка. То есть я лошадка не тогда, когда играю в нее для дочери, я лошадка даже тогда, когда сам об этом не знаю. Я очень настороженная и пугливая лошадка, потому что привык к тому, что лежа на кровати с книгой, внезапно могу оказаться плацдармом для коварного прыжка прямо на живот. Наездник с разбега возьмет в галоп, и если я перед этим поужинал — это мои проблемы. Дети учат нас не терять бдительности никогда. Потому что и-го-го. 

4. Еще папули отличаются от других людей карманами. Да-да, именно карманами. Обычно люди знают — в карманах лежит именно то, что они туда положили: ключи, бумажник, телефон, плеер или зажигалка. Для папули содержимое его карманов — вечный сюрприз. Сюрприз подкрадывается совершенно незаметно, особенно если папуля идет по улице и с кем-то в этот момент разговаривает. Возвращаясь домой, папуля обнаруживает к карманах каштаны, ветки, листья, камни и цветы. Зимой — сосульки и снежки, огромное сокровище, которое маленькому контрабандисту просто позарез необходимо пронести домой, обойдя таможню суровых взрослых, говорящих: «оставь снег на улице». Папули возвращаются с прогулок всегда чуть богаче и точно знают, что связка ключей в кармане плавать не умеет. 

5. Я открыл истину. Я так долго жил в заблуждениях и иллюзиях, но теперь я открыл ее. Телевизор, ноутбуки, планшеты, телефоны — все предназначено только для мультиков и игр. Если в доме есть техника, способная воспроизводить звук и изображение — на ней должны быть включены мультики. На всей сразу, чтобы путешествуя по квартире из комнаты до кухни, ни на мгновение не остаться без мультиков. Мультиками должны быть выложены все проходимые и непроходимые тропы в доме. Мультики везде и всегда. Не спорьте, просто запомните, все устройства

Ты заплакала. 
Так ведь бывает, 
когда сдерживать больше нет сил 
одинокую в сердце бескрайность, 
одинокое время в горсти. 
С темной горестью - 
гостьей незваной, 
с прежней гордостью 
(с ней лишь больней) 
ты заплакала прямо в изнанку 
своих прошлых и будущих дней. 
Но когда боль души твоей в росплеск, 
когда радость вперед не видна, 
не кори уходящую осень, 
не ее в твоей боли вина. 
Но когда зверь печали развесит 
паутину свою на дома, 
не кори опустивший взгляд месяц, 
ведь и месяц тот не виноват. 
Не кори. 
Скоро мир нараспашку 
станет храм тебе и колыбель. 
Не вини и мой дом замолчавший, 
его двери открыты тебе. 

Аль Квотион

Ты, должно быть, шутишь? 
Это слово 
просто так, вразвес не говори. 
Этим словом каждый нарисован, 
каждый нацелован им на мир. 
Это слово — божие, больное, 
в человеке больше, чем душа. 
Этим словом покрывали двое 
свой Эдем. 
Лишь словом — весь ландшафт. 
И звучало: 
t'estimo, 
te amo, 
продолжалось вдаль: 
ich liebe dich. 
Это слово вбили люди в мрамор, 
им же написали каждый стих. 
Этим словом путь земли крестовый 
и терновый 
лаврово увит, 
это слово тверже, чем основа, 
без него страшнее, чем убит. 
Это слово… 
Знаешь ли, как много 
это слово может натворить? 
Это слово (слово?! имя Бога!) 
просто так, 
шутя, 
не говори. 

Аль Квотион

Дыши, родимая, дыши! 
Ах, как ты обжигаешь вздохом, 
как ты целуешь — до души! 
Как превращаешься в злой хохот, 
когда уже дрожит канат, 
натянутый над самой бездной, 
и мы на нем танцуем ад, 
танцуем рай, 
танцуем нежность! 
Дыши, пляши! 
Как коротка 
такая жизнь, но как раздета! 
Во мне рождается строка, 
в тебе — взрываются кометы! 
Дыши, души в себе тоску, 
а если станешь страшно падать, 
не бойся, празднично ликуй 
и за меня держись — я рядом. 
Держись меня и облаков, 
опоры нет надежней мысли. 
Ну что, бедовая любовь?! 
Боли сильней! 
Мы веселимся! 

Аль Квотион

Спрашивай у жизни, она ответит. Она всегда отвечает. 
Спроси ее — почему люди оглохли? 
Она свернется в живой жгут, зазмеится по шее, заползет в уши и будет долго раскачиваться на ошметках порванных барабанных перепонок. 
Спроси ее — почему люди ослепли? 
Она утробно заурчит, скомкается в теплый мягкий ком и ляжет тяжелым мокрым тряпьем в твои пустые глазницы. 
Спроси ее — почему рядом со мной никого нет? 
Она цинично усмехнется, подведет тебя за руку к зеркалу, в глянцевой зыбкой глубине которого ты не увидишь себя. 
Слова придут сами. Глядя в отражение собственной пустоты, ты прошепчешь резко пересохшими губами: «здесь нет никого, с кем можно быть». Здесь нет никого. 
Спрашивай у жизни. 
Спрашивай вновь и вновь, заглядывай во все зеркала, ужасайся и восхищайся ответами. 
Спрашивай, пока не вымрут в тебе мириады крупинок желаний и страстей, складывающихся в единый интерес. 
Спрашивай, пока кто-то не выключит в тебе звук, пока хватает дыхания спросить. 
Спрашивай, пока поседевшее, умирающее лицо, беззвучно поднятое к небу, не станет твоим последним и единственным вопросом. 

Аль Квотион

Синяя линяя неба снится мне каждую ночь, 
синяя линия в лилиях белых еще, кучевых. 
Ты по ней, нежно-бессильная, словно по нитке идешь, 
ты на ней — зряче-звучащая, словно над миром глухих. 
Синяя линия, синяя — страшно мне, так высоко, 
холодно — линия инея, ты там как будто одна. 
Крылья бы сшить себе жаркие, спрятать тебя под рукой, 
выпросить душу у ангелов, выкрасть из этого сна. 
Вдруг эта ниточка дернется — ты упадешь свысока 
синими, синими каплями — я не успею поймать. 
Ниточка тонкая, звонкая, ты на ней тихо-боса, 
крылья бы сшить мне двухместные из позапрошлых утрат. 
Синяя линия неба (кажется, не дотянусь), 
синие сны разливаются (каждый неуловим). 
Синяя, страшная, боже мой (я не оставлю одну!), 
синяя линяя неба - 
авиатрасса любви. 

Аль Квотион