Так люби — чтобы по имени до окрика,
чтобы спазмом отдавалось по груди,
чтобы родинка ее — ты слышишь, родинка!
стала целою вселенной — так люби!
Так люби — чтобы в карманы руки зябкие
и дрожат, и жаждут — грубые на вид,
чтобы мир дарить не горстью, а охапкою,
чтобы все дарить до крошки — так люби!
Так люби — чтобы прижаться к теплой курточке
и себя прикосновением сгубить
этим искренним, болезненным, измученным
и счастливым до восторга — так люби!
Так люби — чтобы не выспавшись до зарева
озорных рассветных глаз ее теплеть,
чтобы тело ее — самой главной правдою
до последних букв ладонью проговаривать.
Так люби ее, как я любить хотел.

Аль Квотион

Жизнь — это поезд. Слышишь стук колес,
как стук сердец — ритмично неизбежный.
На полустанке выбежишь в киоск
и купишь пачку синих побережий.
Потом купе. Горячий бледный чай
в холодных пальцах мятой проводницы.
Ты смотришь вскользь на щек ее печаль
и в этот миг решаешься влюбиться.
Соседи пьют. Ругаешься на храп.
Ослаб, озяб. Считаешь остановки,
на верхней полке бросив мелкий скарб:
свой детский смех и старый нрав отцовский.
А поезд мчится словно никуда
и лижет боком скорые пейзажи.
А поезд мчится, словно запоздал,
бежит за небом сквозь твою затяжку.
Ты с проводницей. Каждый о своем
молчит в окно. По вам текут морщины,
как свет и тень, как спуск или подъем,
как долгий путь по кратким годовщинам.
Жизнь — это поезд. Путь его в овраг,
в бардак, во мрак. В «прощайте» и «забудем».
Ты все бледнее, ты глотаешь страх
и шепчешь в ночь: постойте, тут же люди…

Аль Квотион

Когда я занимаюсь с тобой сексом, я верю в Бога. Я верю в любовь. Я верю, что мы можем умереть и воскреснуть прямо сейчас. Я верю, что через секунду вселенная взорвется, и от нас не останется ничего. Я верю, что в сантиметре от кожи заканчивается реальность. Я верю, что нет ничего невозможного. Я безумно и отчаянно верю в твой выдох «еще» и выкрик «ДА!». Я всей силой, единым рывком непреложно верю в то, что отныне времени нет. В моем сжатом кулаке — пойманное фаустовское мгновение, которое остановилось навсегда в своем яростном стремлении. Я подтверждаю свою веру не обезличенными остывшими словами, а собственным потом, каждым движением, стиснутыми зубами и хриплым рычанием. До самого конца, до сметающего все прежние условности экстаза, до смерти, до нашего совместного неистового Аmen!!!

А потом я закуриваю и снова становлюсь атеистом.

Аль Квотион

Я надеваю куртку теплую,
мне нужно думать о насущном,
мне нужно жизнь найти за стопками
бутылочного слабодушия.
Мне столько дел на грудь повязано,
что и груди уже не видно,
я от плеча до паха — сказанность,
я из кофейных глаз — надрывность.
А женщина считает часики
и ждет домой меня однажды.
Она читает много классики,
не понимая век и граждан,
не понимая, что расходное
сукно души здесь не для радости.
Она еще живет в духовности,
а я мотаюсь в беспощадности,
где человек от детства выкормлен
не для поэзии бесстыжей.
Она целует меня в выкрики
и говорит о смысле жизни.
А если я ругаюсь фразами
в житейской пагубной манере,
она гербарий мне показывает
в страницах томика Бодлера.
И это лучшее из данного:
есть у меня в бытовье скверном,
есть женщина с глазами ангела,
как пробуждение
и вера.

Аль Квотион

Ты пишешь: «Мальчик любил девочку. Мальчик достал шнурки из своих ботинок, чтобы ими связать набранный для нее букет полевых. Мальчик был бледным, мальчик был смущен поцелуем во впалую щеку, который показался ему взрывом на солнце, пойманным в рукава». Ты пишешь, еще не понимая, что только что стал неинтересным для современного человека, продукта ютуба и лепры, искусственно выращенного в среде торрентов и фотографий голых тел.
Ты пишешь: «Дети играют на улице, дети смеются. Дети смотрят вперед и хотят быть вместе». Ты пишешь, еще не зная, что дети не узнают самих себя, глядя в экраны смартфонов или планшетов, слушая видеоблогеров, которые показывают им в записанных роликах, как можно играть в игрушки.
Ты пишешь и болеешь от собственных слов — они все дальше и дальше, все больше кажутся чем-то надуманным, как будто никто никогда не стоял по колено в траве, как будто никто никогда не кормил голубей на крыше.
Но потом ты проснешься, посмотришь вокруг, напишешь «простите меня за наивность» и выйдешь вон.

Аль Квотион

Станет тошно жить — становись на взлет,
выгребай из карманов мелочи:
фонари-столбы, ушлых дней приплод,
от часов золотые стрелочки
да глаза ее — пятаки тоски.
Ни о чем не жалей, все прожито.
Становись на взлет от корней мирских
и в зенит, прямо к солнцу, боже мой!
Упадешь, конечно.
Не долетишь.
Раз не сам — так поможет кто-нибудь.
Ведь таких, как ты, крепко бьют с земли,
славно бьют по крылу, до погиба.
Разобьешься — тем лучше!
Тем шире жар
от груди твоей мир охватит.
Разобьешься — на счастье!
Пускай, не жаль
ни души, ни башки лохматой.
Как взлетишь — под тобою луга пестры,
золоты, чтоб тебе, булыжнику,
вниз упасть и разбитым лицом — в цветы!
Чтобы снова вернуться к жизни.

Аль Квотион

Ты открываешь глаза. Первое, что в них попадает -
это осколок льда с грязью из-под колес.
Хочешь подняться к небу, но сверху сыплется гравий.
Значит, еще слишком рано,
значит, еще не дорос.
В глаза попадают стекла, в глаза попадают блеклые
витрины в торговых центрах с пустеющими людьми.
Ты хочешь немедленно сдаться, сроднить себя с их потоками,
но что-то пока мешает,
а значит — еще живи.
В глаза попадает мусорность и мелочность большого города,
чужбинность широких улиц, где вроде бы все свои.
Но кто тебя будет слушать? Ты выглядишь слишком молодо.
А значит, пока ни слова,
а значит, пока таись.
В глаза попадает все. В зрение твое болящее
летит искаженный мир.
На сердце отпечатки сапог.
Тогда ты закрываешь глаза — ведра злободневной фальши,
ты закрываешь глаза,
и их открывает Бог.

Аль Квотион

Моя поэзия — оправданная боль. В ней ранее понимание и запоздалое раскаяние — все, для кого я сегодня пою… Все, для кого я… Все исчезнут. Однажды руки женщины, которые я целую, станут пахнуть мокрой землей, такой искупающе-осенней. Однажды мой самый близкий друг ляжет, закроет глаза, и на груди его заколосится пшеница. Однажды теплая щечка моей дочери со смешливыми ямочками… Господи. Все, о ком я пою. Все, кого я пою. Все. И ты, кого я даже не знаю. Слышишь меня, далекий человек? Мне больно за земную красоту твоих дней и их безысходную конечность. Мне больно за твое защемившее сердце и за открытую, полную веры в будущее улыбку.
Я кричу тебе — живи!
Я молюсь за тебя, живой человек!
Но я стою у окна, курю и листаю страницы жизни, в которой живые люди превращаются в печатный текст, в запись голоса и в пачку фотографий. Живые люди превращаются в предмет. Живые люди…
Господи, позволь мне с ними.

Аль Квотион

Мы - это жизнь, а жизнь — шеренга зданий.
Роддом.
Мне говорили — весь в снегу.
Мой детский сад
(я плохо помню) -
ранний
музей друзей,
галдеж ребячьих гурьб.
Потом быстрее -
Школа,
Братство,
Двойка.
Под одеяло спрятанный дневник.
И первая в геройской драке стойкость,
и первая влюбленность, как родник.
Дома, дома.
И улицы, как титры.
По ним пинал листву и синеву.
На улице Есенина я вырос,
сейчас на Володарского живу.
Мы как дома.
Их больше с каждым годом.
А нас — все меньше.
Милая, молчи!
Ведь наша преданность друг другу — это город.
Вот в нем, моя любовь, и будем жить.

Аль Квотион

Ты сразу станешь моей — через месяц
коротких встреч.
Мы сроднимся речью,
сроднимся миром — он нам по плечи,
сроднимся в титрах,
и станет легче.
Ты вся моя — это так заметно
в твоей поношенной черной куртке,
в карманных звездах
или планетах,
в любом скандале и в каждой шутке.
В том, как ты дышишь — до хрипа жадно,
но выдыхаешь морозный воздух,
когда гуляешь по жарким странам,
когда на бедрах заводы строишь.
В том, как ты спишь, обхватив всю Землю
и сжав ногами моря и сушу,
пока на голом безлунном теле
не остаются одни веснушки.
В том, как тревожно, как невозможно,
как одиночно и междустрочно
ты слушаешь музыку у меня под кожей,
звучащую в половине второго ночи.

Аль Квотион

Стояли у окон,
зияли как дыры,
оборванным краем друг друга задев,
и что-то трагичное делалось в мире:
чернело, как копоть,
воняло, как нефть.
Стояли, курили.
И что-то горело,
и что-то глядело из окон на нас.
Стояли, молчали.
Друг друга не грели,
друг другом оглохшие,
вмерзшие в наст.
Стояли у окон,
стреляли прицельно
и стаяли вмиг -
ни тебя, ни меня.
Все в мире темнело,
все в мире смертело.
Стояли у окон,
по локоть в тенях.
Стояли, стояли -
погибельно, бранно.
Уже подбирался к окошку рассвет,
уже подбиралась к нам новое завтра.
Светало.
Ярчало.
Да легче ли?

Аль Квотион

Сначала бежишь в магазин. В какой-нибудь торговый центр, который стоит уже давно и уходить явно никуда не собирается, но ты несешься так, будто все черти ада за тобой гонятся. На остановке незаметная под шарфами старушка махнет тебе вслед рукой, крикнет запоздало: «Да куда гонишься, скользко, все ноги себе переломаешь, хулиган!». И ворчит уже никому: «Вот поди ж ты, и все-то им некогда, все бегут». Да разве же скользко, бабушка?! Ведь апрель на дворе, голубоглазый апрель пляшет! В торговом центре смотришь вокруг сумасшедшими глазами, ловишь широкой улыбкой цвета, запахи, шум людного места. Суетишься, ищешь. Конфеты? Сережки? А может, тот сарафан — птичий, вразлет? Молоденькая продавщица спрашивает: «Мужчина, я могу вам чем-нибудь помочь?». Смеешься, спешишь дальше. Да какой же я тебе мужчина, дуреха? Мне же девятнадцать! Зимний угрюмый город вечереет, зажигает фонари, замерзшие люди укутываются плотнее, медленно плывут в тенях по своим делам. А ты врываешься на улицу с пакетами — мальчишка в самый солнечный апрель, переполненный шальным счастьем — коснись, и польется через край! И все потому, что несешь в сердце огромный секрет, которого нет больше ни у кого: сегодня она сказала тебе «да».

Аль Квотион

К тебе обращаюсь,
что значит — я только слова,
я чувствосозвучие сердца, лишенное формы,
к тебе простираясь — я духоцветение, я
к тебе обращен всем пространством своим — до излома.
Здесь все для тебя:
каждый выдох мой, каждый мой вдох.
Здесь все исчезает, сметенное этим потоком.
И нет больше возле стены разноцветия ольх,
и нет больше городобега, запавшего в стеклах.
Есть ты, только ты.
И я мир, обращенный к тебе!
Я звездотворение возле руки твоей тихой.
Я вырос огромным, смотри:
для тебя — до небес!
Я выдох и вдох,
это значит — я вход или выход.
Здесь нет ничего, только ты, опуская глаза,
стоишь в моем доме -
так искренно,
так неодето.
Лишь слабая
тонкая ты,
как бессмертный пейзаж
больничной палаты,
что значит больничной планеты.

Аль Квотион

Между нами не страсть, между нами — круговорот воды, естественные процессы природы. Мы слеплены из одного и того же снега, попавшего на небо из одной и той же реки, выпавшего на одном и том же дворе. Мы две самостоятельные ледяные фигуры, но бесконечно чувствуем наше родство. Я тянусь к тебе звуком таяния — звоном капель, ты прислоняешься ко мне белым боком, падая в оттепель. Это первородная река в нас снова хочет стать целой. Это единое тело реки, из которой мы украдены, возвращает себе свое. Между нами не страсть — что-то более неизбежное, как растущее сквозь асфальт молодое дерево. Мы веками тянемся друг к другу, потому что у нас нет выбора. Мы веками тянемся, продолжая играть в две разные жизни. Ты идешь на работу, слушаешь музыку в плеере, думаешь о сегодняшнем совещании. Ты почти свободна от чувств, ты почти случайная, но глазами ты ищешь меня — уже неосознанно. У меня все хуже — я с тобой разговариваю. Ты тот голос в моей голове, диктующий внешнее. Не такой различимый на фоне общего шума 21 века, но вместе с тем — намертво впаянный. Впрочем, это даже к лучшему — мы не знаем, что такое одиночество. Или к худшему — мы привыкли друг к другу до незаметности. Потому что мы снежные скульптуры из тела одной реки, ошибочно принимаемые за людей.

Аль Квотион

Я всю жизнь проживу в квартире.
Понимаешь? Всю.
Если буду петь океан -
то всегда межстенный.
Если стану подобием вещи -
останусь юн.
Если дверь на свободу откроешь -
никуда не денусь.
Потому что здесь среди утвари карий твой
так янтарен,
так — по груди моей вдоль — пожарен.
Потому что здесь я в четыре руки живой,
где и муза — девочка на деревянном шаре.
Я останусь здесь, проживу всю листву в тебе,
всю осеннюю придурь, какую под сердцем носишь.
А когда тоска станет небом мне голубеть,
я себя сложу в твою золотозлую осень.
Я всю жизнь…
Понимаешь?! Всю!
Не уйду уже
из квартиры нашей, где жизнь меня враз распела,
где и муза -
бумажная девочка из папье-маше,
надевает мою рубашку на голое тело.

Аль Квотион

Заходи, тишина,
В мои двери и в душу мою,
Заходи не спеша, пробираясь на цыпочках глубже.
Ты сегодня нужна.
Я сегодня с тобой состою
В самой искренней дружбе.
Сегодня тобою разбужен.
Я сегодня готов говорить целый день о тебе,
Окупая стихами простор нелюбимо-бесцветный
В твоей тихой мольбе,
В твоей скорбно-молчащей мольбе,
В твоем снежном лице,
В твоем сложном
Бумажном портрете.
Заходи, тишина.
И напомни, как жить без нее -
Без девчонки, кружащей на пальчиках мир мой широкий,
Без синицы моей — как садится она на ладонь!
Без иконы моей — как светлеет она у истока.
Заходи, тишина.
Я прощаюсь с тобой, тишина,
Завтра будет здесь смех,
И огни,
И огромное чудо.
Никогда еще ты не была так бесценно нужна,
Никогда уже ты так бесценно нужна мне не будешь.

Аль Квотион

Не сроднились мы.
Мы остались — каждый, как берег.
На твоем расцвели цветы,
на моем — зима.
На моем человек стоит,
человек потерян.
На твоем в платье детских снов ты стоишь сама.
Не родство по духу,
не близость житейских взглядов,
между нами совсем иное — оно как свет,
все как свет,
как свод,
и от звезд до земли — каскадом,
все как свет,
как свист,
и кружится в нас все быстрей.
Не сроднились мы,
не нашли в общих днях согласий,
не нашлись друг для друга миром, не знавшим грусть.
Но когда ты спросишь: «зачем же со мной остался?»

Я хочу твое сердце выучить наизусть.

Аль Квотион

Если смотреть на мир сквозь твои глаза, то лестничные площадки становятся лестничными площадями, и ты ходишь по ним на цыпочках — чтобы соседи не узнали о твоем существовании. Потому что у соседей неприятные голоса, неприятные лица, потому что с соседями ты можешь разве что спиться и никогда не узнать, что твой двор в четыре утра звучит как кельтский фолк. Если смотреть на мир сквозь твои глаза, то я, наверное, похож на пустую бутылку из-под вина, от которого десять веков назад тебе было весело. Ты облизываешь горлышко, делая вид, что целуешь губы. Но ты просто пытаешься вспомнить вкус уже выпитого в одной из мириада реинкарнаций твоей души. Если смотреть сквозь твои глаза, то мир похож на мультфильм — он не кажется правдой. Он кажется нарисованным: фломастером улицы, люди карандашом, машины красками. И когда эта графика сталкивается с акварелью, когда художник пачкает ватман красным, то можно не плакать, поскольку и ты всего лишь набросок. Если смотреть на мир сквозь твои глаза, то можно забыть обо всем и сесть на бордюр, или сесть на асфальт, пачкая джинсы, а после ждать, когда все вокруг закончится. Поскольку жизнь — это скорее вымысел, обманка органов чувств, бутафория зрения.

Я пишу заметки, мне сложно назвать это как-то иначе — литература кажется пафосной, а посты для блога — нищенством. Я пишу уже для того, чтобы просто чувствовать. Чтобы из фантомного среза реальности становиться материальным человеком в теплом халате и с чашкой горячего чая. Материальным человеком на материальной кухне, где ты сидишь на столе, болтаешь ногами в вакууме, улыбаешься и спрашиваешь: «почему ты стал таким мертвым и таким счастливым?»

Все просто, малыш, все до банального просто — я уже восемь лет смотрю на мир сквозь твои глаза.

Аль Квотион

По зиме поэту одно безделье,
для сторонних — одна дурашливость:
целовать иконы, ходить без денег,
страшно-красным снега выкрашивать.
Падать тенью, грязью под ноги века,
не теряя тоски и голоса.
По зиме в поэте немного света,
а все больше стыда и голода.
У людей забота — к весне дожиться,
а поэту — карманы вывернуть
и в пустые лбы, костяные лица
бросить искренность черносливиной.
Ох, шальной дурак — босиком на лед,
веселись, пока все не вымерзнет,
а как станет горько за свой народ,
ставь свечу — за людей, не по имени.
Ставь за всех, за каждого, ставь свечу,
фитилек душевный раскуривай,
ведь случись кому замерзать, как чум -
ты отдашь последнюю куртку.
Все отдашь.
Да ведь страшно не пропадать,
страшно жить тебе не по совести.
Вот стоит поэт, с рук течет вода,
с губ стихи текут все сноровистей.
Только красный, красный под ним весь снег,
только сам он черный от накипи
беспокойных слов.
Вот стоит ковчег,
в лед потопа уткнувшись заступом.
Вот стоит чужак, от свечей нагретый,
ищет перья для всех — от бескрылости.
А скажи-ка, легко ли тебе поэту
подавать не перо, а милостыню?

Аль Квотион

и тут Остапа понесло

я, хоть убей, не помню уже, что публиковал, а что нет, так что не обессудьте, как пойдет