Я спою тебе баюльную песню, мальчик,
Успокою стихотворчество на губах.
Ты сегодня слишком мрачен и слишком вкрадчив,
Ты обманчив, ты растрачен судьбой в годах.
Разве больно я целую худые руки,
Разве жжёт моя любовь твой свободный мир?
Милый мальчик, зацелую любые муки,
Милый путник, разотру под рубашкой мирт.
Постелю живые травы. Ты так устал здесь.
Отдохни хотя бы малость, уйми борьбу,
А наутро, когда солнце как лик в окладе,
Собирайся, если нужно. Я всё пойму.
Я пойму, мой милый мальчик, твой век скитальчеств,
Я пойму в твоих глазах всю живую синь,
Я пойму, как понимают женщины, мальчик,
По закону всех любовниц и берегинь.

Алина Лён

Уже век иду по бездорожью,
на ночлег по хатам не прошусь -
нет ночлега мне, я весь исхожен,
нет покоя — я и не ищу.
Уже век обматываю тряпкой,
грубой тряпкой кровостопье ног
и ума мозольное культяпье,
уже век — бродяга без сапог.
Изнемог, продрог, а только все мне
пыль и степь встревоженно важны.
Уже век я то и дело помню
светлый лоб самой твоей души.
Помню взгляд, растрепанный по книгам,
горько-карий, каре-краевой.
Этих глаз мне не изжить, не выгнать,
этих глаз мне не испеть строкой,
и от них — до боли безграничных,
от твоих (я ими и живу!),
от твоих горячечных, горчичных
я ушел. И век уже иду…

Аль Квотион

У меня настойчивое желание потерять связь с реальностью. Впасть в того рода безумие, в котором не слюна капает с безвольного подбородка, но звучит музыка. Гремит, ликует, торжествует. Нет, не та музыка, которая плывет в уши извне, а та, что звучит изнутри, вылетает рывком из твоих собственных ушей, из рта, из глаз - всей силой разбивая твою дышащую грудь о тамтамы неба. В то безумие, заставляющее локтями ломать прибитые к коже доски привычек, повадок и поводков, паводком разливаясь вширь. В то безумие, когда ты снимаешь костюм, поднимаешься из-за стола, встаешь на стол и яростно орешь в стену. Или хохочешь посреди площади, задрав лицо к небу, потому что сердца коснулся жар крайней, предельной точки терпения. Безумие любить и ненавидеть - не оглядываясь, безумие непривычных действий или слов, безумие резко оголившейся, ставшей бессистемной жизни. Я хочу впасть в безумие, впасть в реки, впасть в руки. Я хочу выпасть из календаря и расписания остановок. Меня останавливает только понимание того, что обратной дороги не будет. Пока что останавливает. Пока что...

Александр Ноитов

Скажи, на какие молекулы делится тьма,
когда ты сидишь на моем подлокотнике кресла,
когда не осталось того в нас, что можно сломать,
а то, что мы переломали — уже не воскресло?
Скажи, хорошо ли летать, когда кожа — броня,
когда отливает стальным и на ощупь, как бронза?
Скажи, когда мир наш сгорел, ты хотела меня,
скажи, ты хотела меня, когда жил под наркозом?
Скажи, эта дрожь, этот страх — проявление слов,
скребущих по язвам уже оголенного быта?
Скажи мне сейчас, пока я тебя слушать готов,
скажи, пока бритва в руке — не финал, а лишь бритва.
Скажи, мы хоть раз, мы когда-нибудь были людьми
вот с этими, спетыми лирикой, душесердцами?
Скажи, тебе просто, а, может быть, больно любить
исчадие Питера с самыми злыми глазами?

Аль Квотион

Я даже не знаю его лица.
Но всё таки слышу, как он поёт -
Так в зное июня летит пыльца,
Так с рук поднимается самолёт
Бумажный. Бумага та вся в словах:
Читаю в них горечь, читаю боль.
Мужчина стоит. На лице провал.
За пазухой крылья, но шаг тяжёл.
Мне хочется крикнуть ему: "Постой!
Я здесь, я смогла бы тебя сберечь
От частых потерь, от безумных войск
Ночной тишины, от ожогов встреч.
Губами могла бы стереть оскал,
В который зажата твоя душа.
Не ты ли так долго меня искал?
Зима отступила, и я пришла."
Он молча стоит. Сколько смут на нём!
А мне всё равно. Приходи, мерцай.
И что от того, что сегодня днём
Я даже не знаю его лица.

Алина Лён

Не идеал. Мне бы воскликнуть: "Ша!
Идите прочь!"
Но я твержу все дерзче:
"ее надменность так же хороша
и даже лучше ласки прочих женщин".
Она смеется: "как ты бестолков!"
и надевает черные перчатки,
как тишину на чье-то торжество,
как строгий взгляд на чьи-то опечатки.
Я обижаюсь, я дурею враз,
"умру - полюбите!" - кричу
и понимаю - глупо,
как глупо, боже,
сырость этих фраз -
почти провал, что значит фальшь и ступор.
Как глупо все, как глуп я рядом с ней,
когда вздыхаю через раз, но в рифму,
когда стоим мы у одних дверей
двумя чужими. И молчим, как в лифте.
Мне бы сказать: уйдите!". Но во всем
ее духи, я чувствую их жарко
и перекошенным стиховно-горьким ртом
целую ее гиблую перчатку.

Аль Квотион

Не взирая на шум ракет и на лай собак,
наблюдая жизнь пресмыкающихся в ю-тубе,
ты опять гадаешь на обветрившихся губах,
отрывая полоски кожи - любит? не любит?
И вкус крови кажется сладким, как райский фрукт,
как Абрау-Дюрсо из разбитого в хлам стакана.
Ты хотела бы с кем-то быть, но тошнит от рук,
ты хотела бы стать понятной, но стала странной.
Ты стоишь у меня за спиной, когда я пишу,
ненавидя в моем затылке каждую букву,
но потом мы вдвоем идем отмокать под душ,
где из порванных губ твоих возникает чувство.
Возникает чудо. Потом возникает боль.
Возникает солнце, земля, возникают звери.
На шестой минуте творения ты есть бог,
прижимающийся к груди моей с теплой верой.
На седьмой минуте творения шум воды
затихает. Мы снова люди, мы снова тут,
где от жизни лишь буквы, лишь ненависть, лишь труды
и Абрау-Дюрсо с твоих губ у меня во рту.

Александр Ноитов

Исповедь поэтов

Здравствуйте, дорогие читатели.

Мы долго это скрывали, хотя некоторые из вас догадывались. Вы удивлялись, как же Аль Квотион умудряется писать каждый день по произведению. Сознаемся. Аль Квотион - это не один автор, а три:
- сам Александр, чья биография представлена на официальном сайте kvotion.ru
- Александр Ноитов
- Алина Лён
По странному стечению обстоятельств, все три вышеперечисленных автора существуют в одной голове, что не мешает им вести самостоятельную творческую деятельность.
Надеемся, что выявившийся факт никак не помешает вам и впредь наслаждаться произведениями Аль Квотиона.

Раз словечко, два словечко… Только бы
дописать себя на белый лист.
А над крышей медленное облако
войлоком белеет сверху вниз.
Облако, как пробник неба — радуйся.
Да куда там, только дописать -
раз словечко, два словечко. Градусы
нарастают. Три словечко. Мат.
Выжимает душу словопевчество,
стряхивает капельками в лист:
раз словечко, два — все ближе к вечеру,
все больней строка, все горше мысль.
Раз, два, три — как вальс, но он отчаянный,
самый страшный танец — танец слов.
Слово, снова. Встать и выпить чаю бы,
встать и выйти вон, пока светло.
Выйти вон. Туда, где дворик маленький
ждет шагов. Туда, где, только тронь,
облако, похожее на яблоко,
переспело падает в ладонь.

Аль Квотион

Порой шаркаешь ногами по улице (знаете, так устало, как человек после тяжелого труда), хмуро из-под бровей смотришь вокруг и думаешь, что люди ожесточились. Что люди стали злее. Стали равнодушнее. Что проходящая мимо женщина в тяжелой шубе в своей занятости скорее пройдет по тебе, чем протянет руку, если ты упадешь. Что угрюмый мужчина на остановке наверняка толкнет локтем, не глядя, пробивая себе путь к вожделенной замызганной двери автобуса. Думаешь, что люди стали чужими друг другу. Как будто что-то во всех нас треснуло, сломалось разом и уже не подлежит ремонту. Как будто весь город стал сутулым, ворчливым и тоскливым, как будто он перестал быть для живых. Перестал быть для нас. Порой так бывает. Но когда такие мысли приходят мне в голову — я встаю на защиту этих измученных людей, я сражаюсь за них с самим собой. Именно эти равнодушные люди пускали меня на ночлег, когда некуда было идти. Именно эти ожесточенные люди кормили меня, когда я был голоден. Именно эти озлобленные люди открывали мне двери, хватали с силой за плечо: «Держись!», оказывались рядом, если было тяжело. Именно эти люди, именно они. И кажется, что если именно сейчас, когда апатия сковывает мышцы, когда серая пелена опускается на глаза, я не восстану за каждого, я не дам этот бой, то все исчезнет, то жизнь не сможет больше прорасти в наших душах. Поэтому я раз за разом сражаюсь за нас. И знаю точно, что в этом не одинок.

Аль Квотион

Две чашки есть на кухне. Из одной
я пил дурман зимнемолочной ночи
на брудершафт с девчонкой черновой -
чернокартинной и черновосточной.
Она мне пела что-то о большой
сторонней жизни, сшитой из мгновений,
а я держался всей своей душой
за легкость тела на моих коленях.
Она мне пела смело и светло,
почти что свято в паузах смеялась,
а я молчал, но все во мне цвело,
и все во мне стихами измерялось.
А я молчал, смотрел, я пил взахлёб
ту черноночь, желая лишь сорваться
и выкрасить любой закат в ее
рубиново-рябиновый румянец.

Аль Квотион

Природа в марте кажется холстом
минималиста. Кажется наброском
того, что станет царствием потом
цветов, оттенков — по июльски броско.
Весенняя пустынность этих мест,
их голубая тонкая прозрачность,
как тело, не имеющее вес,
стремится вверх и падает обратно.
Стремится вверх и, кажется, несет
тебя под руки — словно сильный ангел
с лицом реки, с глазами талых вод
и с грудью голых веток, птиц и влаги.
Вот ты летишь. Природа этих мест
по сути небо, вставшее с колена.
Ты в нем летишь и каждый новый жест,
как взмах крыла — огромно откровенный.
Природа ожидания тепла,
лишь ожидания, до оклика, досрочно,
природа ждать. И если толковать
ее — она природа одиночеств.
Но ты стоишь. И будто не одна,
и будто бы сама сейчас крылата,
а за спиной, пускай дрожит спина,
стоит уже просторный ангел марта.

Аль Квотион

Глаголь, поэт, покуда жив,
предположи свой логос шалью,
укрой им плечи каждой дали -
глаголосом ты говоришь,
и тем глаголод утоляешь.
Глаголые стоят леса,
нож спрятан за глаголенище -
ну, мало ли, глаголытьба,
ты осторожней стал, ты сам
в таких делах бывал зачинщик.
Глаголубое небо ждет
глаголубят из пазух света,
а ты глядишь в глагололед,
глаголодранец без забот,
глаголову уткнув в планеты.
И пусть в карманах глаголяк,
но мимо девочка в глагольфах
идет. Ты видишь в ней маяк,
ты видишь век, ты видишь акт,
и ни к чему уже глаголы.

Аль Квотион

Меня сводят с ума твои губы. Их тончайшая кожица. Настолько тонкая, что помада тебе ни к чему — и без нее яркая полнокровная киноварь вызывающе контрастна на бледном лице. Настолько тонкая, что твои губы обветриваются даже в постели в три часа ночи — от одного дыхания, когда ты часто и глубоко дышишь открытым ртом, подставляя кошачий выгиб тела под мои поцелуи, покоряясь моим рукам.

Меня сводит с ума твой смех. Он одновременно похож и на алебастровый сыпкий снег в морозное утро, и на палящее солнце юга в своем зените. Я уже вырос в понимание, что этот смех должен окружать меня везде. И всегда. Иначе моя жизнь не будет полной, она будет обрывком, отрезком, куцым и бесполезным сегментом той настоящей жизни, в которой возможно счастье.

Меня сводят с ума твои выходки. Твои танцы в коридоре без света. Твои смешные скорченные рожицы в игре «я знаю, что краем глаза ты продолжаешь смотреть на меня». Твой летящий взгляд, высоковольтным проводом натянутый от нашего дивана до самого светлого будущего. Твоя улыбчивая и остроумная озвучка каждого дня, превращающая банальный быт в невесомую романтическую комедию. Твоя спешка по улицам города и твоя медлительность любви. Твои прощания и твои возвращения. Твои неожиданные шутки и ожидаемые нотки близкого до родства характера.

Наверное, любовь — это своего рода сумасшествие. Наверное, и творчество — это тоже сумасшествие. Возможно, что вся жизнь — это только эпизод светотьмы в сумасшедших глазах. Как бы то ни было, но ты сводишь меня с ума, а я бесконечно наслаждаюсь каждым мгновением этого невероятного безумия, принадлежащего только нам.

Аль Квотион

И март,
и мирт,
и мир,
и мы,
звучащие на теле ночи нетленной скрипкой.
Говори!
Чего ты ждешь? Чего ты хочешь?
Что знаешь ты, когда весна
скребет ногтем сырую землю
пока не вырастет трава,
пока наш миг не станет зелен?
Да, говори!
Мне говори,
не умолкай, не размыкая
кофейных глаз -
вплоть до зари,
до первого пейзажа рая.
Скажи о том, что там, вдали
душа прозрачная танцует
босой по небу и в пыли.
Твоя, твоя!
И бьется грудью
в мои стихи, мои слова.
Скажи, я все пойму — до звука.
Скажи, что легче голова,
когда на струнах твои руки.
Скажи весну. Она твоя!
Такой весны не будет больше.
Скажи, что все вокруг — семья,
и мы с тобой, конечно, тоже.

Аль Квотион

Если хочешь узнать о душе — не спеши в лоно книг,
не держись за поэзию — корни ее от земного,
от солдатской баланды,
от женской округлой груди,
от пурги,
заметающей лица людей и дороги.
От подмоги, которая как бы еще не дошла,
от итогов — поэт растирает ботинком хабарик
и стареет,
дурнеет,
и так же кричит: «где душа?».
Или где человек среди этих постылых бульваров.
Вот поэзия, вот! — колоти себя в грудь, бей в глаза
всем распаханным миром,
да врать не посмей ни словечка!
И на вырост — грядущие дни научись рассказать,
как рассказывал небо
и в церкви погасшую свечку.
Не держись за поэзию — пусть она держится нас,
Пусть растет из руки,
пусть живой из венозных сплетений
поднимается твердо, являя собою контраст
всех побед и ошибок,
раскаяний и преступлений.
Если хочешь узнать о душе — посмотри на детей,
посмотри на промокших по лужам весенних мальчишек,
посмотри, как (почти не отсюда, почти в забытье),
встав на цыпочки, девочка тянется к крышам
и выше…

Аль Квотион

Прожить всю жизнь — это как написать свою лучшую пьесу.
Даже если ты супервайзер или металлург, ты все равно пишешь пьесу.
Даже если ты падаешь в шахту лифта на стройке, ты все равно пишешь пьесу.
Даже если ты не умеешь ни писать, ни жить, ты все равно пишешь пьесу,
потому что весь мир — театр.
Но когда ты входил в это мир,
покупая первым голым криком билет,
уставшая хмурая акушерка с низкой зарплатой,
измотанная стареющая акушерка без личной жизни,
просто еще один взрослый, не чувствующий счастья человек,
забыла сообщить тебе, что в театре мира пожар,
и все носятся в поисках выхода, которого нет,
и все носятся длинными теплыми ногами по телам упавших.
Прожить всю жизнь — это вырастить ломкое угловатое тело
и носить его поверх иллюзий о душе или о чем-то большем.
Надевать локти и бедра на веру,
выносить их на улицу и выгуливать на ветру,
пока они не станут стеклянными от мороза.
Играть в простой пазл -
человек в магазине,
человек в машине,
человек в больнице,
человек в другом человеке,
пока не соберется цельная картинка,
на которой ты тот, кем никогда не хотел становиться.
Прожить всю жизнь — это самое неизбежное,
что с тобой обязательно случится.
И ты скажешь «я прожил»,
ты удивишься «неужели всю?»,
потому что жизни окажется слишком мало,
как зеленого коктейля на дне стакана,
накрытого листиком мяты.
Вот тогда выходи в свою осень и слушай, слушай,
режиссер расскажет тебе последнюю сказку,
пока ты стоишь на месте, двигаясь в сторону неба,
и предельно чутко внимаешь подошвами ботинок
жухлому мусору листвы на сером асфальте.

Аль Квотион

А влюбиться, что ли, в парусник
ее платья на ветру -
той девчонки ватно-сахарной,
государыни округ.
Подойти к ней.
Из приличия
прогуляться за дубы,
горе старое, привычное,
горем новым утолить?
Горе старое, глазастое,
перепетое в стихи,
горе, бывшее мне радостью,
горе — горькие духи.
Горе, дома меня ждущее,
горе — чайные глаза,
горе, к сердцу больно льнущее,
горе-ласка-егоза.
А влюбиться, что ли?
Только ведь
я покоя не найду
с горем новым, горем шелковым,
в белом платье на ветру.
Не найду покой — до донышка
разольюсь.
И потому
возвращаюсь к горю-горюшку,
хоть какому.
Моему.

Аль Квотион

Я люблю тебя за то, что ты пишешь:

"Пусть это будет не восьмое марта, а восьмой март. Пусть сегодня мне снова восемь лет, я сижу на коленях матери, и она заплетает мне косы. Ее руки пахнут мимозой, ее теплые и до щемящего родные руки пахнут мимозой, которую подарил отец. Ее руки и есть - весна. За моим окном восьмой март. Всего лишь восьмой, это значит, что папа подарит мне велосипед, я еще никогда на нем не каталась. Я еще никогда... Я столько всего - еще никогда, а воздух пахнет свободой и пением птиц. За моим окном восьмой март, скоро я сорву подснежники, сорву одуванчики, наплету венков, подарю их кошке Маруське. За моим окном восьмой март. У меня друзей - весь огромный мир. У моих друзей родники-глаза. За моим окном восьмой март."

Я люблю тебя за то что, что ты перестанешь писать. Ты допишешь свою заметку и вытрешь слезы. Навестишь свою мать на кладбище, принесешь ей тюльпаны. Рядом папа лежит - он всегда хотел быть с ней рядом. Вытрешь слезы и станешь девочкой в белом платье. Ты пойдешь на улицу, пряча под сердце время. Ты пойдешь по улицам - болящая, уставшая, стаявшая, но оставляя за собой в следах на асфальте свой самый честный и радостный восьмой март.

А кто такая женщина, ты знаешь? Маршрут до неба? Облако? Рука? Какой-то отдаленный призрак рая, протянутый, цветущий сквозь года? Она во всем. В великом материнстве. Подумай, мать! - ребенку и звезде. А как звучит она! "лю-би-ма-я". "е-дин-ствен-на-я"... А как душой до солнца явственно воздета. Тобой раздета и распета. И спасибо. Скажи спасибо ей, склонись к ее ногам. Она, конечно, твоя слабость. И, конечно, твоя сила. Скажи спасибо, что она еще твоя. Благодари - сестру, любовницу, подругу, благодари за все - заботу и мечты. И научись всегда протягивать ей руку. И знаешь... Подари сейчас цветы.

Аль Квотион