Самые важные воспоминания людей порой могут предстать совершенно нелепыми. Показаться глупыми и наивными, но это только видимость. Не судите их второпях, не смотрите строго — самые важные воспоминания человека боятся чужих глаз.
Видишь книгу на полке? Стоит, корешок ее растрепан, корешка этого касались руки ни раз и ни два. Так касались, что раскрахмалили бумагу, расплели переплет, как косы возлюбленной в самую интимную ночь. Ах, в книге этой — все слова, слова. Слова-вода, да щеки после них мокрые. В книге этой раз слово — и улыбнешься, другое — и вздрогнешь. Это душа чувствует, это сердце больно сжимает то, что за словами стоит. Стоит, возвышается, царит. И дышит, Господи, как дышит — хочется жить только в такт с этим дыханием. Видишь книгу? Книгу-взгляд, книгу-прикосновение, книгу-воспоминание, мою книжку — истрепанную синичку.
Оставь эту книгу, я храню между ее страниц зимний лес, где кто-то любил меня однажды.

Аль Квотион

Губы земляничные на лице берёзовом,
Я сегодня личная, я твоя художница,
Я твоя любовница, я твоя бессонница
С толикой мечтания, с долей несерьёзности,
С веером молчания - сколько нами сказано!
С вечером на плечиках. Снимешь? Я уставшая,
Я гуляла творчеством, по спине - мурашками,
Вдоль по одиночеству, будто безнаказанно.
Я листала книжные лица, небом полные,
Я твоя заступница, я твоя невнятица,
Нагулялась досыта и вернулась кланяться -
Приюти, мне ветрено,
Отогрей, мне холодно.

Алина Лён

Посмотри, поэт, в глаза своим же песням,
пусть они тебе расскажут, кто ты есть:
бездорожному апрелю ты ровесник,
крестник, крестный этих нищих пьющих мест.
Лишний в доме. Не смотри ты на девчонок,
они влюбятся до первого «прости».
Ты лишь вор среди купцов. Но вор с иконой,
с зацелованной иконой на груди.
Не груби своим стихам, они расскажут
из какого теста сделан хлеб души,
и в какой печи покрылся черной сажей,
кто ударом пек, кто горечью сушил.
Посмотри хоть раз, поэт, в глаза себе же,
а в глазах тех горних люди, люди, лю…
С кем ругался — в бой! И с кем бывал ты нежен.
Материл, просил, ветшал, шептал «люблю».
Посмотри, поэт, в себя. За этим взглядом
Жизнь твоя. Как широка, но как тесна!
И все чаще, чаще в мыслях беспорядок,
и все ниже, ниже, ниже небеса…

Аль Квотион

Бытовой парадокс пространства с точки зрения человека в том, что при действительно огромном размахе площади местности нам некуда идти. Не-ку-да. Не задана цель, не прочерчена траектория, не получена инструкция. Начинаем мучительно ее придумывать, потому что сидеть в двух метрах комнаты тоскливо. Даже не придумывать, а выбирать из уже готовых и врученных нам когда-то шаблонов. Магазин, кино, баня, театр, парк, в гости и все в том же духе. Люди кричат о нехватке свободы, но уже не умеют жить без заочно проложенных путей. Мы не первооткрыватели, нам необходимы встроенные рельсы. По которым мы будем двигаться, точно зная, куда движемся. Мы живем, поругивая режимы и системы, но сами давно уже являемся точно такой же схемой. Нам некуда и, что самое страшное, больше незачем идти. А совсем детское, сказочное "пойду туда, не знаю куда" уже не имеет для нас смысла. Не задана цель. Не прочерчена траектория. Не получена инструкция.

Александр Ноитов

Не жена она мне — самозванка.
Подняла заслонку на груди,
стукнулась три раза в сердце — жарко,
ярко, больно!
Господи, прости…
Не жена, но как нежна.
Как чутко
встанет на мыски, поймает взгляд,
и в чаду зрачков живое чудо
теплится. И те зрачки — глядят
пристально, безумно, Боже правый,
искренно, сумбурно, Боже мой.
Не жена она мне — переправа
над жестокой жизненной рекой.
Не жена!
А смотрит кротко, кратко…
Не жена!
А смотрит как светло…
Не жена она мне — самозванка.
Самозвонка…
Самый звонкий из стихов.

Аль Квотион

Я люблю твою улыбку. Ты подносишь к ней шоколадку, и шоколадка погружается в нее, исчезает, растворяется. А за шоколадкой в нее тянется весь мир - улицы, парки, машины, люди, здания, кусты, кляксы туч - все, все падает в провал этой улыбки. И пропадает. Как навсегда пропадаю в ней я сам. Я люблю твою улыбку. Она мне снится - хищным ядовитым полумесяцем вселенской бездны. Я рассматриваю свои сны и чувствую тепло, потом тянусь к тебе и целую абиссаль. Я люблю твою улыбку. И разве нужно в этой жизни любить что-то еще?

Александр Ноитов

Рядом с тобой я проживаю множество жизней. Когда я просыпаюсь, я почтальон. Это первое утреннее желание — найти от тебя весточки. Небрежно отброшенное одеяло. Незакрытую в спешке дверцу шкафа. Исчезнувшую из прихожей сумочку или оставленную в раковине чашку. Слова в скайпе: «Привет, соня! Проснувшись, читала твои новые стихи, но после первых двух строчек под потолком проплыл кит, из стены выехал меланхоличный верблюд верхом на банке шпрот, а потом вдруг оказалось, что я опаздываю на работу». Смайлик и поцелуй. Твои следы, твои письма. И я — почтальон, я бережно собираю каждое из них. Днем я отшельник. Ты работаешь, я работаю, каждый из нас широко стремится к жизни, мы оба презираем безделье. Я отшельник, я отгораживаюсь от мира, я рычу на его шумливость, я пишу. О тебе, конечно. И чем сильнее, ощутимее нет тебя рядом, тем неприятнее мне мир вокруг. Просто я помню о тебе. Просто скучаю. А все остальное — это только эхо тех чувств. Вечером острые, блестящие в свете фонарей сосульки на козырьке делают подъезд оскаленной пастью дракона. Я рыцарь, я сбиваю их и спасаю тебя гулять. Я джентльмен в смокинге, я элегантно подаю тебе руку. Я хулиган, я кружу тебя в танце посреди улицы, целуя куда попало. Я поэт, я читаю тебе стихи, уже без китов и жирафов. Я шут, я говорю глупости, чтобы ты смеялась, не переставая. Я резонер, я делюсь с тобой мыслями, гуляя по лабиринтам жизненных взглядов. Я библиотекарь, я внимательно вслушиваюсь в твои слова, читая заповедную книгу самой близкой души. Я злодей, я похищаю тебя домой и запираю в спальне. В спальне ты смотришь настороженно и жадно, хитро и невинно. Одежда медленно оседает на полу. Я становлюсь завоевателем. С тобой я проживаю множество жизней. А без тебя я буду проживать одну единственную, бесконечно долгую смерть.

Аль Квотион

Милый мой, поверь мне, я всё слышу:
Как ты опираешься о стены,
Вздыбленные листьями афишек,
Взнузданные внутренней вселенной.
Как ты запускаешь руку в тело,
Ищешь сердце, потому что больно.
Слышу, как тебе всё надоело,
Слышу, как в тебе поднялись волны.
Даже как трещит кора земная
От удара о твоё колено,
Как ладонью рану зажимаешь
На виске, простреленном и бледном.
Вслушиваюсь в шёпот твой, в оттенки,
В эту приозерность, зазеркальность,
Вслушиваюсь в голос человека,
Подставляя душу благодарно.

Милый мой, звучи пока есть силы,
Милый, я боюсь лишь одного:
Вслушаться в тебя - и мерзло, стыло,
Жутко не услышать ничего.

Алина Лён

Давай о быте?
Наши вечные мотивы
неприлагаемы к трудящимся рукам,
все эти жизни, смерти, клятвы и молитвы,
весь этот правильный и как бы нужный хлам.
Давай о быте, о застеленной постели
и о разбросанных окурках у окна,
давай о том, что происходит в самом деле,
давай о том, что как одежда — ближе к нам.
Давай о нас?
Давай о сумерках, о ссорах,
о поцелуях с умолчаньем «извини»,
о разговорах «ты представь, мне будет сорок,
мне будет сорок лет, тебе — пятнадцать книг».
О посиделках по ночам, о перепалках,
о кривотолках, о прогулках, обо всем
что превращает жизнь не в жизнь, а в мыслесвалку,
в чувствопомойку, из которой мы растем.
В которой тратимся, теряемся так быстро,
что через пару лет уже не разберешь -
а был ли в этом хоть какой-нибудь, но смысл,
а скажем после мы «все было хорошо»?
Давай о нас. От нас протянуты друг к другу
слова любви, но мы скребемся по углам
и смотрим зло, и заплетаем горечь туго,
пока весна в груди становится мала.
Мала любовь, мала печаль. И все на свете,
все есть на свете, но не радует уже.
Давай сегодня о простом — о днях, о детях,
а станет лучше — будем снова о душе.

Аль Квотион

Жизнь - убогая штука. Возможно, ты не поверишь мне и будешь спорить - нет, в ней много интересного: друзья, любовницы, поездки за границу, рестораны, театры, вишенки летом и снежиночки зимой. И действительно, пока ты живешь в том мире, где поход в кино с миловидной соседочкой, склонной к скорому разврату - большое событие, плодящее после себя мусор маленьких сплетен друзьям - "а я вчера такую!", все у тебя хорошо. Но все дело в том, что жизнь на самом деле убога. И стоит однажды произойти чему-то действительно большому... Все изменится. Дальнейший мир станет пустым. Пустота будет ползти из всех щелей, лезть на плечи, сдавливать горло, жить в тебе каждую секунду. И этого уже не исправить. Ничем. Никогда. Даже если однажды обнаружишь самого себя - тем самым большим событием, меняющим уже чужие жизни. Ты то понимаешь, что это от безысходности. Ты это понимаешь, ты отчаянно притворяешься повседневным зайчиком, но жизнь отныне и до конца остается убогой.

Александр Ноитов

Сколько ей было? Не помню.
Прошлое стало опять
карточкой в фотоальбоме,
и ни вернуть, ни обнять.
Запах горячей картошки,
шапка в прихожей моей,
всё,
всё становится прошлым,
то есть не станет новей.
Мы с ней мечтали о многом,
было нам время — мечтать:
«Хочешь у моря, в шезлонге?
Хочешь сирень по ночам?»
Прошлое пешее наше,
молодость или обман -
мы с ней делили рубашку,
не замечая пространств.
Что теперь помнить об этом?
Ведь ни обнять, ни вернуть.
Словно закончилось лето,
не обещая весну.
Выросли. Некогда, негде,
незачем. А из углов
время хохочет победно,
время раздачи долгов.
Выросли. Сердимся, сердим,
учимся не вспоминать
давнее: «Хочешь, уедем?
Хочешь всю жизнь — не до сна?»
Бывшая прежде любимой,
ставшая «поздно» и «без»,
спросит:

- А я тебе в рифму?

- Я не люблю поэтесс.

Аль Квотион

Просто я просыпаюсь утром и не знаю, кто я,
Просто я надеваю юбку, потому что надо,
Просто в каждой книге всегда было по-другому,
По-другому было даже в моих тетрадях.
Я уже полноценный город, на ладони карта
Переходов, метро и стоянок штрафных иллюзий,
Просто хочется научиться мотать обратно
Всю судьбу, как кассету с унылым и скучным блюзом.
Это блажь. Я, конечно, уже никуда не денусь,
Просыпаясь утром телом для новых стадий.
Просто жизнь проходит уже по известным сценам,
Просто жизнь сложилась в какой-то пустой порядок.
Я хочу погасить весь свет и стать всюду лишней,
Я хочу стоять, как в триумфе, в своем распаде
И закуривать. Просто назло. Чтобы вновь услышать
Предначертанный инструктаж: "Вам рожать. Бросайте".

Алина Лён

Весна лежит в ведре воды — пора мытья
квартир и душ. Еще, как принято здесь — окон.
И если мог бы время жизни выбрать я,
то выбирал бы март с крылом его высоким.
Я выбирал бы Марту быть моей женой,
я на руках ее носил бы между зданий -
по пояс в таяньи снегов, по грудь святой,
по гроб влюбленный в ее птичье щебетанье.
Я выбирал бы жизнь естественно простой -
как рост травы из черной, рыхлой, сытой почвы,
когда кричишь: «аз есмь!» и чувствуешь — живой,
когда весь дух началом солнца разворочен,
когда приходит вслух: «мы молоды! ах, мы…»
и тотчас жаром прошибает что-то тело,
когда пьянеешь, как от спирта, от воды,
простой воды весенней ухарской капели.

Аль Квотион

Вокруг меня куколки-бабочки, девочки-мальчики. Я говорю им - люблю. Я люблю твои косички. Я люблю твои носочки. Я люблю твои кармашки. Я люблю твои усмешки. Это такая принятая между нами игра. И только тебе я признаюсь в нелюбви. Я не люблю, я не выношу, почти ненавижу - когда не ты в моих руках. Не люблю, просыпаясь, видеть не твое лицо. Не люблю чувствовать небритой щекой не твое дыхание. Не люблю, когда на полках разбросаны не твои книги. Не люблю, когда на кухне стоит не твоя чашка. Меня чертовски раздражает, когда дверь открывается, а на пороге не ты. Терпеть не могу оставаться один, ненавижу, ненавижу жизнь без тебя. Так день за днем я признаюсь тебе, что я не люблю. Но ты знаешь, что эта нелюбовь во мне сильнее всего остального. Ты улыбаешься, разглаживая пальцами по моей спине всю веселую злость противоречий - в отместку пассивной и равнодушной любви.

Александр Ноитов

Закатился в ладони вечер.
Я подула в него - не дышит.
Потому что дышать здесь нечем,
Потому что дышать - излишне,
Когда в голые плечи ночи
Одиночество вцепит пальцы,
Когда в каждой грядущей строчке
Только ветер свистит по плацу.
Тишины мне осталось - хватит
Залюбить её до восторга,
Тишина - это стыль кровати,
Тишина - это хохот Бога.
Мне всё кажется - я позднею,
Вечерею, слипаюсь в куклу.
Выключаю звенящий плеер,
Потому что не нужно звуков.
Потому что в моём халате
Вместо тела - печаль и ужас
Перед вечером, перед плахой.
Потому что мне ты был нужен.

Алина Лён

Опять сквозит, и под одеждой что-то ноет,
как колорит обычных дней одной из зим.
Ты нелюдим, но как щенок уже пристроен
к рукам снегов, а между них — к губам возни.
Ты — это чувство. Неподвластное, большое,
что все не так, что из окна — весь мир не тот.
Ты — это лед. Ты век и все его застолье,
блокнот стихов и полуспившийся народ.
Ты говоришь: «меня как будто обманули»,
ты ищешь свет из-под ресниц, но видишь мрак,
за шаг до скупо освещенных людных улиц,
в своей прихожей, пожелтевшей от бумаг.
И все не так, не так. Ты тракт судьбы до смерти.
Дурак, ты жизнь свою несешь, как перелом,
загипсовав, прижав к груди и опредметив,
как колорит одной из зим, одной из ком.
Но если вычеркнуть из слов души дефисы,
проступит слово, как сквозь снег озимый сад:
Жизнь — это дар. В дарах, дитя, не ищут смысла.
Жизнь — это дар. А за дары благодарят.

Аль Квотион

У других по весне простуды, мимоза, авитаминоз
или чувство воскрешения, набирающее амплитуду,
а во мне - огромное таяние снежного замка
и стремление к великому океану.
Если бы только русло мое не загибалось в пустошь,
я бы узнал волны,
я бы осязал дно.
Я бы впал в средиземное,
я бы выпал из молочных рук своей матери -
не поэзии, но одетой в города и что-то рифмующей.
Я бы впал в средиземное, добавляя в соль его - сахара
своей лести морю.
Был бы плотью его - вплоть до августа,
вплоть до самой последней маршрутки, уходящей к звездам.
По весне у других - генеральные, новая обувь и птичье пение,
а я так же стою в перчатках и стою дешево,
я ворую хлеб из скворечников,
отражаясь нищенством в круглых птичьих,
но я так же, как и они - не снимаю траур.
По весне... Впрочем, дело не в ней.
Дело в том, что любое дело,
как покорная женщина - повторяет собой руки мастера,
повторяет его мозоли и заусенцы.
А мое - да вот оно, в словах прогрызает темечко,
если более пристально - смотрит вокруг с досадой.
Потому что весна. А ему с нею делать нечего.
Потому что весна. А ему той весны - не надо.

Александр Ноитов

Ты не пиши о том, что я ангел:
Цветная юбка короче слова,
Степные руки по сердце наги,
И даже бес в душе - избалован.
За мной не крылья, ковыль там русый,
Седлаю небо, луну сцарапав,
Из тетивы плету себе бусы,
А если нужно - то бью, как снайпер.
Ведь ты же помнишь, как пахнут кони,
Как под гитары танцует табор?
Шальная кровь и шальные стоны
В шатре из звёзд - в мировом масштабе.
Костры, разгул и улыбка-месяц,
Мои глаза - не глаза, а шпаги!
Да только что там? Ты так же весел.
Смеешься звонко и пишешь: "ангел".

Алина Лён

Конечно же, забавно. Он поэт. Так говорят, а значит, можно верить. Рассеянный, наивный человек, растрепанный, смешной и неуместный. Съезжает шапка на измятый лоб, как будто волны на измытый берег. Он, кажется, забыл надеть пальто. Он, кажется, ботинки перепутал. Рассеянный, расстроенный, живой, он смотрит по глазам и видит души. Но сам стоит — да что с такого взять? Куда такого деть? Никто не скажет. Он свитер наизнанку нацепил, он чай пролил на старенькие джинсы, а из кармана рукопись торчит со свежим следом от кофейной чашки. Забыл свой адрес и не завязал шнурки. Конечно же, забавно, кто оспорит. Стоит на улице какой-то человек и выглядит смешно, и смотрит странно, как будто что-то ищет он вокруг, как будто от людей он ждет чего-то. Рассеянный, растерянный, больной, стоит на улице какой-то человек. А люди смотрят, люди жмут плечами, проходят мимо, чтобы вскользь, случайно, на миг припомнить в дружеском кругу: зима. Январь. Вчера на улице какой-то человек, срывая голос, в слезы, в хрип кричал, пытаясь разбудить в прохожих свет.

Аль Квотион

Я похож на детскую игру, шалость, забаву. Не моя судьба или образ жизни - а я сам, во всей своей сумме. Залез на вышку, почти что на самое небо, не хватило самой малости до облака. Залез, посмотрел вниз... Высоко. И обидно. Потому что каждый норовит ткнуть пальцем, кто с усмешкой, кто с ядом, кто как. Слезы подступают к горлу: "Да какое вам дело, идите вы все к черту! Это моя жизнь, моя вышка, мое небо! Понимаете вы??? Идите куда шли, не пяльтесь, тошно мне от вас!" Тошно. И страшно, потому что высоко. И немного стыдно. Когда лез - не думал, утирал нос грязным кулаком, стирал пот, размазывая пыль по лбу, ободрал джинсы. Стыдно и ответственно - глазеют. А сильно ли заметны рваные штаны, а видно ли оттуда, снизу - чумазую рожу? Остается одно - ползти вниз. Ползу, тороплюсь, даже нога соскальзывает со ступенек. Последние уже пропускаю, спрыгиваю и растворяюсь. Как хорошо! Все одного роста, все похожи, все - родня. Тихо. Точнее шумно, но таким бытовым приятным шумом. А наверху было действительно тихо, так тихо, что даже воздух казалось - кричит. Тихо, спокойно. Понятно. Привычно. Ничего не происходит, ничего не меняется. Никто больше не смотрит. Те, кто смотрел раньше - уже не помнят о моем существовании. Все становится пустяковым, простым и банальным. Обычным. И тогда... Тогда я разворачиваюсь, снова делаю шаг на ступеньки и лезу на свою вышку. Такая вот детская игра.

Александр Ноитов