Если встретишь любовь - стреляй. Пока она невинна, пока у нее есть возможность попасть в рай. А мы, кажется, опоздали. Попались на глаза наблюдателям неба с поличными: томиком стихов и презервативами. Притворились хищными и бессильными, повисли на ремнях, угадали друг друга в отражениях на глади луж. И пошли рябью. Пошли вразнос. Пошли домой, пошло слизывая друг с друга вчерашние дни. Томик стихов, кстати, оставался еще какое-то время. Даже когда закончились презервативы. Пока я не раздарил его по строчке всем подряд. Но тебе было все равно, в простом понимании: пока другим я посвящаю стихи, тебе я посвящаю - годы.

Александр Ноитов

Даже если сейчас ты спишь, тебе снится облако,
Наклонившее белый бок на твоё лицо.
В поцелуе этом рождается вся мелодика
Тех стихов, что напишешь завтра сырым резцом
Беспокойной души, распустившейся в мир до выдоха,
Измождённой руки, устающей слагать слова.
Даже если сейчас ты спишь, тебе снятся триптихи
Безупречных звезд, на которых ты не бывал.
Даже если сейчас ты спишь, я сажусь на краешек
Белоснежной тайги твоей скомканной простыни
И касаюсь ладонью лба, новым светом ставшего,
И касаюсь губами век, чтобы сон спасти.
Чтобы облако было лёгким, а триптих сказочным,
Чтобы внутренний Бог был радушен и бережлив,
Чтобы ты улыбался радостно, милый мальчик мой,
Чтобы утром, открыв глаза, ты увидел жизнь.

Алина Лён

Между ударами сердца есть материк,
грузно лежащий китом в колыбели моря.
Между ударами сердца… Возрос, возник -
тверд и статичен, как будто бы рукотворен.
Между ударами сердца протянут он
и воплощает собой не-реальность нашу -
где-то на нем не-ты с не-со-мной вдвоем
пьем самый крепкий чай под одной рубашкой.
Где-то на нем не-я обнимает грусть
Девочки не-тебя в разноцветном платье.
Где-то на нем не-мы. Где-то есть и пусть.
Между ударами сердца. В одной кровати.
Между ударами сердца пройдут года,
хочешь — века. Если только ты правда хочешь.
Где-то не-ты скоро станет совсем седа,
где-то не-я будет с нею до крайней строчки.
Есть материк. Словно замысел или крик,
словно последней любви на земле наследство,
словно… Надежда? Есть такой материк
Между всего двумя ударами сердца.

Аль Квотион

V

Ты любила, когда смеркалось. Лишь тогда ты снимала ребра,
демонстрируя звездам сердце — ярко-красное, как вино.
Ты снимала цепочку с шеи и ваяла из звеньев обруч
сквозь который прыгали тигры со смиренным оскалом слов.
Ты всегда была где-то между. Ты стояла на фоне парка,
раздеваясь лиственным деревом до скульптурного мрамора скул.
А когда начинался дождь, ты шептала: «к чему здесь тряска?
Мы куда-то едем? Ах да, мы едем по исписанному листку».
Так не плачь, малыш, но не бойся плакать — нам в дождях тех не раз промокнуть,
И не раз еще мне у ног твоих, как мальчишке, учиться петь,
потому что когда смеркалось, ты всегда выходила в окна,
каждый раз разбиваясь насмерть,
и каждый раз не заметив смерть.

Аль Квотион

Когда я был маленьким, был такой день: мать ушла по магазинам, взрослых не осталось дома. В это время квартира соседей сгорела. Я тогда стоял возле той стены, за которой был ад, и слушал. Стена дрожала, вибрировала, стена выла изнутри. И теперь я понимаю странную дрожь собственной грудной клетки. Во мне горят города. Во мне огромный негасимый пожар всполохами своими задевает звезды. И звезды обугливаются, начиная вонять горелой резиной. Во мне жизнь не растет, она плавится. Но я научился наслаждаться даже этим. Как и ты. Ты стоишь рядом, ты греешь руки, иногда ты обжигаешься. Мы ученые, мы изучаем процесс самосожжения. Мы инквизиторы, мы подбрасываем дрова. Знаешь, недавно наступила зима. Пойдем смотреть, как горит снег.

Александр Ноитов

Все будет опять. Я увижу, как где-то вдали
поднимутся птицы от самого страшного крика,
от крика, от боли поднимутся птицы с земли
и будут лететь — безнадежно, тревожно и низко.
Увижу — стоит человек по колено в снегу
и плачет, но в этот момент человек в нем огромен.
Он плачет, и птицы, как в небе — летят по нему,
он плачет, и птицы ему несмолкаемо вторят.
Увижу, как свет, Боже мой, непридуманный свет
пером выбивает он в камне измятой бумаги.
Увижу, как с каждой строкой его щеки бледней,
как птицы в слова его собственным пением лягут.
Увижу, как после — измучен, исчерпан, разбит,
уходит по снегу, по птицам, по горю, по ямам,
и ангел, похожий на женщину только на вид,
вновь в ссылку покорно идет за своим Мандельштамом.

Аль Квотион

Есть мгновение, в котором заканчиваются любые шутки. В повседневности они, конечно, доминируют, юмор в целом наша общая палочка-выручалочка. Но потом наступает одна неуловимая секунда (как свистнувшее в воздухе лезвие гильотины), которая выключает смех. Пусть не во всем мире (это ты готов простить), но как минимум рядом с тобой. Потому что твое лицо уже стало другим, и единым махом оторванная от лица улыбка с хлюпающим звуком упала к ногам. Именно в такие моменты чужой смех, пусть дружеский, который раньше вызывал ответную радость, вдруг начинает вызывать ненависть. Самую честную, настоящую, глубинную ненависть. Происходит что-то незаметное глазу, но вместе с тем непоправимое. Оно происходит внутри тебя, там, где смех превращается в тошноту, где между тобой и по инерции улыбающимся тебе человеком (он просто не смог уловить твою перемену) ползет почти невидимая змейка микротрещины. Одна змейка, вторая... Однажды этот непрочный сосуд разобьется.

Александр Ноитов

Не в этом дело, что так правильно.
Не в том, что страшно одному.
А просто время сердце сплавило
мое — с изгибом ее губ.
И если видеть суть за лирикой
вот этих слов и этих дней,
она сродни душе ли, призраку -
невидимо живет во мне.
Я выкриком гоню прочь лишнее.
Читаю книги. Так больней.
Но в каждом слове пахнет вишней,
и в каждом слове — соловей.
Я матерюсь. Пью спирт в квартире,
но, превращая мир в роман,
она стихи мне декламирует.
Она поет, когда я пьян.

Аль Квотион

Дальний мой, слышишь голос?
Это поёт тебе время.
Это взлетает голубь,
Вдруг превращаясь в термин
Святости или свиста
Радостного апреля,
Это когда неистов
Цвет голубой акварели.
Дальний мой, слышишь голос?
Это поёт тебе сердце.
Это когда глаголы
В нас начинают петься.
Это когда ты полон
Словом, и словом - пьян.
Дальний мой, слышишь голос?
Это пою тебе я.

Алина Лён

Мне нравится, когда ты подходишь ко мне и раздеваешься. Мне нравится, что в глубине твоих зрачков не осталось ни тени стыда, только жадный азарт, похоть и мое отражение. Мне нравится глубокий вздох, с которым ты проводишь по собственной груди, задевая нахохлившийся сугроб соска. Мне нравится поверхностность проживаемых чувств при глубине страстей. А еще мне нравится смотреть, как сквозь легкую эротику мгновения проявляется человек. Ведь он неизбежно проявляется. Самоцельностью характера, мышления, настроений, эмоций и фантазий. Мне нравится, как сквозь тебя проявляешься ты. Словно бы сняв одежду и обнажив тело, в следующую секунду ты уже снимаешь тело, обнажая сущность. Беспрерывный стриптиз, бесконечный, безграничный. Мне нравится наблюдать твои метаморфозы. А тебе нравится, когда я смотрю на них. Тебя это возбуждает. Пожалуй, мы с тобой знаем, как нам проводить наши вечера.

Александр Ноитов

Как краток век ваш на земле,
век женщины, сиречь подруги,
как растворяетесь во мгле,
как опускаете вы руки,
когда из зеркала глядит
не вера в будущность, но память,
когда все дни уже в кредит
и стерлись до морщин местами.
Как краток век ваш, боже мой,
мне б удержать его на время
и рассказать, что там, за мглой
вас кто-то ждет, вам кто-то внемлет
и любит так же, как тогда,
когда со школьною тетрадкой
вы покоряли города,
вы были явственной и всякой.
Мне рассказать бы вам, что я
спустя года вас вижу прежней,
что как и раньше — вами пьян,
что как и раньше — с вами нежен.
Что ничего, нет, ничего
не изменилось в вас, о боже.
И потому я всей душой
целую ваш пергамент кожи.

Аль Квотион

Под весёлые песни дудок,
Разжигая любовь в кострах,
Я сестрой твоей верной буду,
С тем же бесом стихов в глазах.
Разбуди в себе смех и лихо,
Отбезумствуй сейчас, когда
Смерть придёт - наши лица стихнут,
Отмолчатся на все века.
Милый, значит седлай пространство,
Пусть хрипит под твоей рукой,
На душе моей темной - царствуй,
Все калитки в душе открой!
А весной, когда всё звеняще,
На любом из краёв удержи
Нашу молодость и горячность
Нашу правду и нашу жизнь!

Алина Лён

Вот человек. В нем вся его душа
кричит весной,
безумная — хохочет!
Вот человек. Не смей ему мешать,
не смей его расписывать построчно -
не сможешь. В человеке больше слов,
чем может положить в себя бумага.
Вот человек — от пяток до волос
он только свет. И этот свет во благо.
Вот человек. Ты слышишь? Человек!
И он ответ держать за это будет,
когда шаги свои положит в век,
и свое сердце — в каждую секунду.
Вот человек, огромный, как Земля,
и на земле своей стоящий твердо.
Вот человек, порочен он и свят,
вот человек, в нем гордость и аккорды
случайных птиц, в нем дым от папирос,
в нем сила быть собой и в несвободе.
Вот человек. Он здесь, он есть, он в рост!
И солнце для него сейчас восходит.

Аль Квотион

Исполняет Дав
Автор слов Аль Квотион

Побег от себя похож на побег от неба. Можно возвести стены, загородится потолком, но оно как было над твоей головой, так там и останется. Точно так же в играх с собственной душой, можно вырастить любые иллюзии, разбить все зеркала, но твое лицо все равно останется прежним. Разве что появится на нем порез от шального осколка, да в глазах - туман побега от реальности. Как любим мы находить сложное в по сути своей простом. Бежать от себя, таская на усталых плечах свое жестоко и зло смеющееся отражение, искать хоть какой-нибудь путь, исходив все вдоль и поперек и шагами своими проложив новую дорогу, обиженно молчать, когда до мира лишь пара слов, или бесконечно и пусто говорить, когда так ценно молчание. И взвесив все за и против, я включаю на полную громкость музыку своей души и выбираю жизнь на грани танца. И пусть завтра я наделаю кучу ошибок, безбожно нагрешу, пусть сердце вздрогнет от ужаса и восторга, пусть любовь жадно зарычит в хищном прыжке, пусть печаль взбунтуется ураганным ветром в лицо... Но над головой моей будет то небо, от которого я не хочу бежать.

Как спится тебе на руке и как ходится линией
прямой на ладони у Бога. И что там гадается?
Быть может, что время твое скоро станет чернилами,
чернилами станет — строкой за покой и за здравие.
Но ты не один, не один. На ладони — прислушайся,
как вся твоя жизнь мелким пульсом дрожит, как уверенно
тепло поднимается выше — большое, послушное
тепло от ладони, в которой вся местность потеряна,
и ты вместе с ней. Это малопонятно в теории,
но ясность свою обретает сквозь молнии-выкрики:
когда из грозы, из бурана, из страшной симфонии
неведомый некто тебя окликает по имени.

Аль Квотион

Мы ничего не знаем о жизни. Мы не находим никаких осмысленных объяснений реальности. Мы никак не можем понять собственное значение в мире. Или незначимость. Сначала это пугает. Нам страшно. Мы приходим к Богу или уходим от разума. Но потом, в какой-то момент мы начинаем получать удовольствие от общей необъясненности и бесцельности. Есениновское удовольствие, высказанное строчками "Пей и пой, моя подружка, на земле живут лишь раз!", но переписанное под стать личному, персональному аду под ребрами. Мы поднимаем глаза в небо проводов, спрашиваем "Зачем мы?", не находим ответа и медленно расстегиваем джинсы. Сегодня ночью ты станешь моей игрушкой, я буду вырезать из твоих чулок новогодние снежинки и поить тебя с рук липкой молочной нежностью. Мы будем учиться вырывать максимум удовольствия из сомнительности собственных жизней. Потом мы закрываем глаза и спрашиваем: "Зачем всё?", не находим ответа и вдавливаем педаль газа. Сегодня днем я стану твоим личным шоссе до Сатурна. Потому что вместо полуденного чаепития ты решишь стать фрактальным Буддой. Мы научимся наслаждаться отсутствием любых ответов. Мы ничего не знаем о жизни, но это тоже - форма свободы.

Александр Ноитов

Когда во мне говорят ангелы,
я почти прислушиваюсь к их словам,
я почти научился стричь разум наголо,
чтобы видеть Бога на краю села,
там, где от перекошенных вкривь заборов
поднимается паром душа земли,
там, где каждой травинке уже за сорок
человеческих жизней.
Я уже почти
научился приклеивать всем подручным
их слова к бестолковому житию,
научился стоять молоком под тучей
и мешаться с дождями в одну струю.

Когда во мне говорят ангелы,
я готов стать тетрадью и лечь на стол,
чтобы каждое слово навеки замерло,
чтобы каждое слово имело толк,
чтобы вычертить линию от бедра до уха,
уровнять в ней черемухи белый шум
с человеческой стреляной силой духа,
чтобы разницы нас довести до сумм.
Я готов узнавать этой жизни алгебру,
потому становлюсь до строки смирен,
когда во мне говорят ангелы
или кто-то, кому не дано имен.

Аль Квотион

Автор музыки Сергей Бакай
Автор слов Аль Квотион 
Исполняют TÁLLI и Сергей Бакай 

Я всю жизнь проживу в квартире. 
Понимаешь? Всю. 
Если буду петь океан - 
то всегда межстенный. 
Если стану подобием вещи - 
останусь юн. 
Если дверь на свободу откроешь - 
никуда не денусь. 
Потому что здесь среди утвари карий твой 
так янтарен, 
так — по груди моей вдоль — пожарен. 
Потому что здесь я в четыре руки живой, 
где и муза — девочка на деревянном шаре. 
Я останусь здесь, проживу всю листву в тебе, 
всю осеннюю придурь, какую под сердцем носишь. 
А когда тоска станет небом мне голубеть, 
я себя сложу в твою золотозлую осень. 
Я всю жизнь… 
Понимаешь?! Всю! 
Не уйду уже 
из квартиры нашей, где жизнь меня враз распела, 
где и муза - 
бумажная девочка из папье-маше, 
надевает мою рубашку на голое тело.

Просто забей. На утренние побудки будильника, на утренние попутки до работы, на бережливое облизывание царапинки на прохудившейся правой ляжке, на монотонную какофонию дождей, на хлюпанье грязи под ногами, на все, чему тебя учили - это не привело к счастью, на всех, кто тебя учил - им давно на тебя плевать. Просто забей. Разорви стропы. Отпусти поручни. Откуси чеку. Выкинь парашют. И падая рожей вниз - в жизнь, задохнись и воскресни. А когда гимназистка-судьба жеманно протянет белый кружевной платочек, когда ты вытрешь им грязный пот со лба, полубезумно глядя по сторонам, только тогда все вокруг обретет смысл. Просто забей. Отпусти поручни. Падай.

Александр Ноитов