Я нездешний словно бы. Словно мятеж во мне,
словно срежь с меня кожуру — и увидишь степи,
на всю дальность взгляда — полотна пустых степей,
только ветер, ветер кричит, только солнце слепит.
И руками в душу такую уже никак -
обожгутся руки и глиняной станут чашей,
из которой пить — как живым выходить из драк,
из которой не пить нельзя, а коснуться страшно.
Словно степь во мне, словно кто-то идет по ней
и безумно шепчет, отчаянно, горько шепчет:
«То не ветер, не солнце — время. Оно сильней.
То не степь, не травы — лишь время. Оно конечно».
Нарастало время, росло, как растет сустав,
нарастало, стыло, орало в уши «ты лишний!»,
Нарастало, жало, давило к земле — не встать.
Но во мне распахнулись двери… И кто-то вышел.

Аль Квотион

Я буду писать тебе.
Поскольку ты рядом,
поскольку ты не одета,
и я вижу блеск
жантильных губ с легким привкусом винограда
и перца.
Сегодня ты мой деликатес.
Я вижу тебя и хочу получить весь спектр
возможных ласк,
обнажающих твой оскал,
снующих по всей аорте и пахнущих спермой.
Я буду писать инвиктиву и мадригал,
пока ты снимаешь чулки и сминаешь простынь,
пока ты становишься влажной в этом тряпье.
Я буду писать о том, что у нас все просто:
любовь оставляет кровь на постельном белье.
Мы смотрим друг в друга с привычной нам злой сатирой,
сейчас мы картины - на редкость собой хороши.
Ты тянешь вниз мои джинсы,
в этом пошлом мире
вуайеристов,
лишенных своей души,
лишенных собственной жизни бездарных тварей,
сосущих жизнь из чужого - нашего Я.
Но нам плевать, мы с тобой уже бог бинарный,
в единой коже валькирия и змея.
И пусть мы растратим все, но нам будет весело,
и пусть наблюдатели смотрят в секундомер,
зато наш секс уже не звучит как тремоло,
и к дьяволу это общественное реноме.
Ведь мы с тобой звучим, мы с тобой динамик
оглохшего неба, съехавшего на джаз,
пока остальные жадно следят за нами
и гладят себя, подсматривая в щели глаз.

Александр Ноитов

Светает. Выходишь в утро,
и утро в тебе — как сердце,
и утро — архитектура
души в беглом миге тельца.
Задумчиво небо дышит
и синим подолом платья
сметает крылатых с крыши -
и птиц,
и ангелов стаи.
А город в одном исподнем
красив и стыдливо розов:
с утра он всегда свободней,
с утра все дворы — в березах,
как будто фату надели.
С утра сквозь кирпич и камень
такие видны акварели,
что век рядом с ними замер.
Выходишь — распет, растроган,
всему на миру знакомец,
и веришь, как будто в Бога,
в раннюю бледность солнца.

Аль Квотион

Мы живем с тобой так долго -
от начала времени.
Ты спала в ковчеге,
я шел за тобой по дну.
Ты спускалась в бездну,
ты шла из нее беременной,
ты рожала город,
я рвал пуповинный шнур.
Мы сначала были как глина,
мы лепились формами,
становясь искусством.
Шпатель.
Абстракционизм.
Пароксизм творения в виде избытка чувства.
Но потом мы приставили к времени нигилизм.
И я стал как дверь, я заперт.
А ты заложница
Горловой моей поджелудочно-вязкой тьмы.
Ты истист,
ты ждешь, когда дверь из меня откроется,
и нас пустят дальше из этой кромешной тюрьмы.
Я слежу за тобой глазами
нистагмически пристально,
ты всегда в прицеле,
всегда у меня на слуху.
Только я уже не пытаюсь собраться с мыслями -
ты больна сексомнией,
ты спишь у меня в паху.
Разгоняя в твердом теле кровообращение,
из моих глазниц выпуская на волю змей,
ты лежишь, раскинув ноги, на моем мышлении
откровенно смелая,
стыдная,
дезабилье.
С каждым днем мы с тобой все ближе,
мы с тобой все опытней.
В слишком ярком свете двух наших сердечных люстр
я пишу на твоем бедре:
"Ты моя собственность",
вместо штампа в паспорте.
Узаконивая наш союз.

Александр Ноитов

За ночью ночь. Считаю так — не сплю ночами.
За часом час неузнавания себя.
За годом год я на ладонях боль качаю,
как будто первенца, как будто бы дитя.
За миром мир — из тех миров, что я разрушил
лишь потому, что слишком мало их прожил.
За жизнью жизнь. А значит, между — смерть. Послушай,
как страшно стонет, чуя смерть, такая жизнь.
За нами — мы. За нами свет? Нет, наши тени.
Но все же мы. Не я один — но ты со мной.
И это счастье — я все так же неизменен,
и ты все так же мне не кажешься чужой.
За ночью ночь я наблюдаю себя садом,
в котором боль и счастье встали от земли.
Но как рассветны эти боль и счастье рядом,
и как темно они во мне переплелись.

Аль Квотион

Мы вымерли.
Несколько веков назад.
Столпившись у старого идола,
выдавив солнцу глаза.
Мы вымерли, слышишь?
Нас больше здесь нет - никого.
Ни вида, ни виселицы,
ни визы в кратер мозгов.
А то, что ты видишь сейчас, это только фидбэк
скуластой души, познающей, что рая нет.
А может быть, оптика,
некий фотоэффект
на черной корке твоих обгоревших век.
Ты сон, застрявший в исчезнувшей голове,
которую жрало время, обгладывая кость.
Ты сон, ты идешь по кругу который век,
и все вокруг - жамевю,
пассеизм
и злость.
Мы вымерли.
Просто запомни себя таким -
уже века назад сошедшим на нет,
когда-то сгнившем в теплой клоаке земли.
Декабрь.
Подпись:
твой личный ономатет.

Александр Ноитов

Отгорюем зиму, откуражимся,
вытрем слезы, злость, посмотрим вниз -
а под ноги бросятся нам ландыши,
как девицы, скромно прячась в лист.
Свист пойдет, как будто дети зимние
вышли из домов, нашлись в соцветиях
радостными, шумными, любимыми,
словно мы с тобой и сами — дети.
В волосах твоих чернично-маковых
соловьи совьют себе гнездо,
спутав пряди в свет, в неодинаковость,
в ветропляску всех земных садов.
А как май сорвет с меня рубашку,
подбираясь с каждым солнцем ближе,
вмиг проступит, как твои мурашки,
конопатость — конопакость рыжая.
Засмеешься: «эх, веснушка, что же ты
встал столбом? бежим на небо праздновать
этот гул весны — до невозможного
отраженный росами-алмазами!»
Я сорвусь к тебе. И с новой громкостью
звякнут под ногами звезд монеты.
Просто мы, наверное, влюбленные,
просто хорошо. И дело к лету.

Аль Квотион

"Мой ангел, береги..." И снова:
"Мой ангел, слышишь, береги!"
Во всех молитвах зарифмован,
Ты самый честный мой трагизм,
Ты самый светлый мой рассказчик,
Распеленав себя в строку,
На сердце царствуешь всё чаще
В большом смятении искусств.
Мой ангел, Боже, как крылато
Степное небо за спиной!
Не отступай и будь мне братом,
Будь мне контрастом, будь со мной,
Пока звенит ковыль туманом
И машет гривой серебра,
Пока не хочется обратно,
Пока не слышится "пора".
Храни, мой ангел! Пахнет дымом,
Но на спине моей ручьи
Твоих широких рук незримых,
Твоих страстей, твоих морщин.
Смотри, в постели небосвода,
Огромной пропасти дивясь,
Я вшёптываю в грудь восхода:
"Мой ангел, береги себя!"

Алина Лён

Настроение дня.
Мне сегодня - заспанно.
Я сегодня пасынок человечьих мусорок.
Я заклеен пластырем -
поперек, до паруса.
Я стою со штуцером
за последним бруствером.
Мне сегодня - пасмурно,
я разбавил градусы
застарелой боли до новых судорог.
Я зверек из стали,
не хватает бустера,
чтобы стать планетой.
Как обычно, косвенной.
Мне сегодня - пафосно,
я таскаюсь с мыслями
и во мне балясины
накренились с вызовом.
Мне сегодня - аспидно,
я сегодня списанный.
Это несущественно,
но глубокомысленно.
Мне сегодня - адресно,
я ищу по атому
жертву серой запонки
с рукава вот этого моего костюма.
Мне сегодня - пристально.
Жертва пахнет мускусом,
вызывая пошлое
напряженье в мускулах.
Настроение дня - это лишь тождественность
с позвоночным скрежетом.
Это от усталости.
Мной сегодня все, все на свете послано.
Мне теперь смешно.
И еще - безжалостно.

Александр Ноитов

Может, случай такой, может, праздники,
может, просто предчувствие лета,
как нарочно, совсем по-авторски
раздает всем губам по куплету,
и поют люди желтые песенки -
одуванчиково-пушистые,
только я, как по крови перекись,
белой пеной по миру тискаюсь.
Только я — все не в бровь, не на люди,
закипаю в плюс два по Цельсию,
собираю в карманы ягоды,
да никак не могу их целыми
донести. Вот и красно-пачкано
на груди, у кармашка, слева.
Я курю и считаю пачками,
я иду, но не вижу цели.
И пишу я без прошлой складности,
потому что срываюсь в охрипь,
проходя в этой общей радости
за секунду до личного горя.

Аль Квотион

Большое лето уже желтеет
И метит небо по голубям.
Надев поэмы на голое тело,
Я прячусь в стенах и жду тебя.
Я пью свой чай и читаю книги,
Но с их страниц проступает в мир
Души, знакомой до жажды, выгиб.
Я пью свой чай, словно это спирт.
Пьянею быстро, не много надо,
Пьянею цветом твоих стихов
И оставляю сухой осадок:
Во мне слова, но от них тепло.
И дело не в возрасте между нами,
А в том, что весна на твоей щеке
Безумно упряма и пахнет маем,
Как жизнь в безжизненном мире вещей.

Алина Лён

Я возьму лопату и выкопаю дыру в космосе,
вытекая плевком в звезду,
становясь новой формой экзосмоса,
я займусь бесконтактным онанизмом
на фоне собственного эгоизма,
пока ты вырастаешь в посредственность,
пока твоя голова забита трюизмами
и ригоризмом,
пока твоя оболочка остается чистенькой,
слегка проявляясь одышкой встроенной хрематистики.
Я буду поджигать ладони на чертовых выселках,
рисуя свастику
на сорванных женских трусиках.
А потом ты станешь клевретом,
моим, разумеется,
расцарапаешь себе грудь,
бросишь в стену кофейницу.
Ты теперь убиквист,
ты стоишь в моем имени - постфиксом,
вместе с тем ты лопата,
воткнутая в тело космоса.
Вот тогда я признаюсь,
как идет тебе эта всеядность,
и поставлю на лоб дефис
или срок на годность.
Так что, детка, пора -
начинай наращивать амплитуду
если ты уже начал чувствовать, что в пустой комнате -
слишком людно.

Александр Ноитов

- Ты когда-нибудь чувствовала себя звездной системой?

Улыбаюсь. Обнимаю ее со спины, уткнувшись лицом в поистине весеннее разнотравье волос в долгом-долгом поцелуе в макушку. Настолько долгом, что это уже не поцелуй, а нечто другое, чему не дано определений, но явственно живущее в людях. А макушка ее горячая, как солнце. И это - звездная система. Потому что моя жизнь - это свобода и камень, это пронзительный ветер на вершине горы и пощечина неба. Это такси возле дома, вызванное ранним зимним утром, это парсеки событий, слов, лиц и крошащейся под ногой гальки обезлюдившего Финского залива. Открытые нараспашку окна, в которые оползнем валятся звезды, и человек на неразобранной кровати, пишущий во сне стихи. Моя жизнь - широкая орбита, по которой этот человек медленно плывет, не просыпаясь, не слыша камнепада звезд в распахнутом окне, но неизбежно чувствуя замерзшие пальцы ног и рук, упирающиеся в космос.

Но я все же целую ее лохматую макушку, горячую, как солнце. Как солнце, безраздельно и торжественно царящую в зените моей звездной системы, согревающую и наполняющую жизнью каждый заиндевелый камень внутренних планет. Смешную кудрявую макушку, заслонившую собой наморщенный веснушчатый нос и розовые щеки. Я спрашиваю ее:

- Ты когда-нибудь чувствовала себя звездной системой?

Потому что где бы ни проходила моя орбита, я снова и снова возвращаюсь, чтобы еще раз поцеловать эту девчонку. Ведь она - эпицентр моей собственной души.

Аль Квотион

Что с нами происходит? 
Пусть это будет импровизация. 
В которой абстракция души, 
находясь в демонстрационной форме 
прострации, 
сдает себя на реконструкцию 
ради дальнейшей эксплуатации. 
Но в последующей трансформации 
неизбежно 
становится чем-то вроде проституции 
или мастурбации. 
Происходит своего рода мутация, 

Читать далее...

Безумная женщина.
Не слово она - многоточие,
никем не изведанный космос в ее голове.
Она просыпается посередине ночи,
она говорит: "посмотри, в потолке есть дверь,
в которую входит ангел в одной пижаме."
Потом смеется и открывает глаза.
Безумная женщина, смотрит в меня ножами,
и все, что я раньше знал, ими разреза...
Да боже мой!
Я с ней наивно пытаюсь спорить,
я ей говорю: "Потолок есть по сути вещь,
есть плоскость, лишенная всяких блажных теорий,
есть времени пыльная белая голая плешь".
Я спорю с ее глазами.
И все закатней,
все горше кажусь сам себе - как отцветший склон.
А ангел в пижаме стоит возле нашей кровати,
и, кажется, так же, как я, он в нее влюблен.

Аль Квотион

Наши фантазии - это выписки из чернового плана мироздания. То, что могло бы быть, но чего никогда не будет. Нам осталась легкая форма реверсии - попробовать стать тем, что хочется видеть вокруг. Воплотить себя из собственного же замысла в нечто, более-менее оправдывающее нелепое существование. Получается, по правде сказать, далеко не всегда. Куда ни глянь, везде ходят печальные и угрюмые недосамоделки, занимаясь недосамоедством. В таких условиях растущая безамбициозная любовь к моменту, или по сути своей латентное нежелание или неспособность вдумываться всерьез - своего рода логичная сукцессия общества. И скорее всего это значит, что я сам - просто устаревшая модель человека.

Александр Ноитов

Она кажется еще темнее возле светлых окон,
Словно кожа ее — ночь, словно в личике ее луна.
Она шепчет тише звезд: «если Боженька даст еще срока,
Если хватит здесь любви, разреши мне тебя целовать.»
А сама она вся ландыш, цветок — стебелек и росинка,
Не сорвать такой рукой, страшно тронуть — прозрачный насквозь.
Она шепчет, улыбаясь: «А знаешь, мечтала о сыне.
Не случилось — прощаю. Все прощаю я, что не сбылось».
Она шепчет голубыми губами, поет, как птица,
Словно птица, положившая небо себе в крыло:
«Даже если ты простишься со мной, разреши молиться,
Ведь молиться за тебя, мой любимый — легко, светло.»
Она тянется глазами к окошку — еще живая,
Но слабее и слабее, посмотришь — почти не видна.
Она шепчет голубыми губами и исчезает…
А за стареньким больничным окошком — уже весна.

Аль Квотион

Не апрель, а что-то больше для тебя теперь царит,
не апрель — свирель земная, тонкая у божьих губ,
и так дышится, как будто даже сладкий воздух зрим,
и так верится, что сердце замирает на бегу.
Светодень, смотри, все дольше: это музыка в душе,
это шалость и апрелесть — прелесть ветра в волосах,
это сказанное : «боже! я сошел с ума… уже»,
и еще внутри такое, что уже не написать
ни рифмованно, ни прозой. Это легкость — взмах рукой,
и нащупаешь все небо — как оно оголено!
Как оно фатой невесты размахнулось широко,
невозможной, непреложной, невесомо-голубой.
Так взлетай и празднуй свадьбу, видишь, гости собрались:
распустившиеся почки, хулиганские ручьи,
и цветы, как дети в платьях, тянут руки-лепестки,
вверх бросают разноцветно-разносветные лучи.
Так лети, весна скучает, ждет тебя у алтаря,
с каждым мигом, с каждым шагом — звонче, ярче, веселей.
Так лети, дурак, до счастья, распевая все подряд.
Так лети, весна с тобою — в теле девочки твоей.

Аль Квотион

Мне очень нужно быть для тебя хоть кем-то.
Может быть, девочкой в синем цветочном платье
Или пером сороки в большом конверте,
С вписанным адресом - в сердце. Ведь так бывает?
Просто быть кем-то. Быть спрятанной по кармашкам
Всей твоей жизни. А утром, совсем по-питерски
Я надеваю джинсы, твою рубашку
И подаю тебе кофе на ложе лирики.
После смотрю в окно, где летают бабочки,
Я среди них - такая же до прозрачности,
Только однажды для слишком живого мальчика
Я почему-то стала одной и значимой.
Мне теперь важно быть для тебя хоть кем-нибудь,
Чувствовать настоящее - лучше пальцами,
Лучше - до болевого, до внутревенного,
Или просто читать тебе Хармса по пятницам.
Просто сходить с ума, пусть вот так, наигранно,
Небо и тучи застёгивая на петельки,
Просто гулять, считая прохожих книгами,
В городе N, где мы с тобой всё же встретились.

Алина Лён

Можно искать во всем смысл. Можно его даже находить. Но я предпочитаю находить его отсутствие. Потому что только то в нас, что не имеет смысла, по-настоящему ценно. Не преследующая никаких целей любовь, беспричинная грусть, замкнутое в себе творчество, нелепые поступки или слова, не оправданные ничем. Это то, ради чего стоит жить. Что делает жизнь стоящей и интересной. Неугаданной. Внесистемной и бессхематичной. Очаровательной. Нательной. Околодуховной. Я люблю курить - потому что в этом нет смысла. Я встаю лицом к стене и слушаю тишину - потому что это не приносит пользы. Я боготворю необдуманную спонтанность, потому что в ней - обновление судьбы. Новая версия тебя, с внесенными улучшениями.

Александр Ноитов