Ты устал. На дорогах усталость - как будто сестра,
Ты хотел развести здесь огонь, но промокла трава.
Сколько раз ещё быть тебе странником, сколько же раз
Отпускать просторечье души из нечаянных ран.
Горизонт рассветает. Он птица, он слишком крылат!
Не догнать его снов, не схватиться за тёплую вязь.
Горизонт, улыбаясь, снимает полночный халат,
Горизонт поднимает свой свет - и похож на тебя.
Ты устал. На дорогах усталость и только она,
Сонный ангел дежурит, в насмешку звездой становясь.
Ты прости, что в далеком пути его цель не видна,
Ты прости, что встречал тебя утром туман, а не я.

Алина Лён

Две таблетки и кофе. Привычное
повседневное строчное зодчество -
для того, чтобы чувствовать личностью
то, что есть в голове среди прочего.
Жизнь как жизнь:
«да пошло оно к лешему!»,
«позвони мне»,
«ведь здесь можно тронуться!»,
и душа в пять утра — ошалевшая,
говорливая из-за бессонницы.
Через стенку ремонт — псевдомузыка
долгой дрели уже как созвучие
внутривенной громоздкой акустике.
Дождь.
Прогулки от случая к случаю.
Вот весь я:
шумно, зло, эмфатически,
вперемешку — трагично и весело,
запах хлеба из теплой кондитерской,
да недавно соседка повесилась.
Жизнь как жизнь.
Без чертей и без разницы.
Но на кухне в преддверии полночи
две таблетки забыто валяются,
воплощая собой одиночество.

Аль Квотион

Есть в человеке зона, обугленное пространство,
там черные кости домов грозно уткнулись в землю,
есть в человеке кабак, где он начинает пьянствовать,
есть в человеке стена, у которой он был расстрелян.
Есть в человеке пули, им самим расцелованные,
есть в человеке топь, из которой никто не вышел,
есть в человеке тьма, не покрытая тряпкой совести,
колючая проволока,
сторожевая вышка.
В каждом, каждом из нас есть предисловие ужаса,
но страшно совсем не это — не смерть, не распад, не градус,
страшно, когда ты скажешь: «мне ничего не нужно»,
скажешь спокойно, тихо. И это окажется правдой.

Аль Квотион

Детка, ты для меня как памятка,
и сегодня не слишком по-русски:
твоя ядерная термодинамика,
ХХSEХ — размер твоей чувственности.
Это чем-то сродни соавторству -
эксплуатация тела в письменность.
Детка, тише, ты самоплавишься,
рассыпаясь по полу бисером
влажных капель. А я их слизываю,
познавая на вкус поэзию.
Мы с тобою почти бессмысленны,
нам с тобою чертовски весело.
Мы — прогрессия и мечтательность,
две концепции в комнате жолкнущей.
У меня есть книга, у тебя читатели,
давай спариваться ради творчества.

Александр Ноитов

Если мы сейчас идем по одной воде,
Если мы с тобой замираем в едином миге,
То потом ты расскажешь все, что знал обо мне,
Ты напишешь все на страницах последней книги.
Ты расскажешь: она жила, не зная дверей,
И не зная, что за дверями живут чужие,
Она так и жила — становилась всегда бледней,
Когда падало в руки небо и пахло жизнью.
И смотрели птицы из окон ее полет,
Когда в комнате каждый шаг становился светом.
Она так и жила — выносила в груди добро
И звенела по свету песенками браслетов.
Ты расскажешь меня не той, какой я была,
Ты расскажешь меня такой, какой я приснилась,
Когда ночь целовала тень у закрытых глаз,
Когда звезды странно и страшно плечо белили.
Ты потом расскажешь, да кто поверит тебе,
Соловей-мальчишка, пришедший из теплых книжек?
Но сейчас мы еще идем по одной воде,
И все ближе берег, все ближе что-то, все ближе…

Алина Лён

Пустословят буквы во рту, языком болтают,
как балтийский ветер рябью колышет воду,
и мне кажется — скоро, скоро собьются в стаи,
полетят в черепной коробке менять погоду.
И во мне станет ясно.
Мне все станет в мире ясно:
Почему корабли так духовно целуют море?
Почему я по всем переходам иду на красный
и зачем улыбаюсь звездами в каждом споре?
Для чего из-под крана льется туман на руки?
Ничего не ломая, кто строит везде руины?
Сколько зерен правды в большом кульке лженауки?
Много есть вопросов,
да ответ на них всех — единый.
Как балтийский ветер рябью колышет воду,
по душе пробегают волны, ложатся в буквы,
я пишу их на лист, и мне кажется — я свободен,
я сейчас свободен, а завтра я счастлив буду.
Буду счастлив, пойму, что острый девичий локоть,
как игла, зашивает раны и сердце стискивает,
что кругом торжествует мир, что его так много,
и не надо ответов, достаточно просто жизни.

Аль Квотион

В твоем маленьком времени, полном спонтанной обсессии,
ты стоишь на углу, прижимая к животику город,
ты играешь в себя — от депрессии и до агрессии,
зажигая окурком в пустой голове конфорку.
А потом ты чувствуешь в теле антиутопию:
одиночество, голод общества, остракизм.
В твоем маленьком времени стрелки часов из опия,
У секунд — плоскостопие.
Стрелки, мгновенья — из.
Твое время в моей лемнискате уже незначимо,
Твое время — ящик,
с попыткой вобрать в себя Рим.
Ты стоишь на углу, понимая в предельной зрячести,
что уже не успеешь встретить меня молодым.

Александр Ноитов

Никогда не спрашивай ее возраст. То, что для тебя прожитые годы, сложенные в сухой остаток чисел, для нее — большое космическое путешествие. Она на огромном лайнере медленно дрейфующей по орбите планеты, закинув ногу на ногу, потягивает коктейль жизни через тонкую соломинку своих настроений. Она смотрит на открывающиеся виды галактических пейзажей, пока ты упрямо смотришь на графу в паспорте. Круг за кругом небесное тело несет ее сквозь вселенную, а она улыбается, размешивая чай звонкой серебряной ложечкой, и прикрывается от лучей пролетающей мимо раскаленной звезды зонтиком ближайшего созвездия. Она умиротворенно любуется головокружительной красотой, пока ты изучаешь под лупой мелкий шрифт повседневности. И какая разница, как долго длится ее невероятный круиз, если она слышит пространство, как море? Если она машет рукой межпланетным китам, поющим для нее музыку сфер, и хитро подмигивает вспыхивающим дельфинам комет? Так что никогда не спрашивай ее о возрасте, потому что там, где ты старик, она — всего лишь опытная путешественница среди звезд.

Аль Квотион

Ты пока что спишь и во сне видишь черный памятник,
это вводит тебя в атараксию, словно в транс:
ты теперь как маятник в полубезумной камере,
где законы жизни — lex mortis, где время — ангст.
Ты пока что спишь, ты стираешь в сухих подушках
свою тонкую кожу, под которой мой личный ад.
Мне плевать.
Я смотрю порнушку, постепенно руша
разнобокий и разнобогий наш конкубинат.
А потом я пишу, прикрывая бесстыдность шлафором,
я пишу на стекле — я бью окна бильярдным кием.
Я стою в каждой букве — твоим имплицитным автором,
но не пробуй меня читать — у тебя дислексия.
Утром в комнате снова будет война темпераментов,
и ее проиграешь ты, так как будешь голая.
Потому что пока ты спишь и во сне видишь памятник,
в моей больной голове размножаются кролики.

Александр Ноитов

Я вижу в тебе город.
Он растет
сквозь скулы небоскребием своим.
Я вижу магистрали и дома,
я вижу шум,
я вижу дам,
я вижу дым.
Век девятнадцатый, и с ним тридцатый век:
я вижу бал на самом остром шпиле глаз,
и мы танцуем там в безумии своем,
и что-то чувственное связывает нас.
Я вижу снег в тебе
и вижу летний сад,
а если всматриваться глубже и подробней:
я вижу парусник в тебе, идущий в море,
и на песке большой пустыни — скорпиона.
Я вижу в тебе все.
Я вижу много,
намного больше, чем могу понять,
возможно, если верил бы я в Бога -
я бы нашел слова сказать тебя.
Так ночью даже в свете фонаря,
если внимательно и пристально смотреть,
увидеть можно, если захотеть,
все затмевающий вокруг огромный свет.

Аль Квотион

Есть на свете мягкие игрушки,
но живут в них подлинные души
на кроватках у детей, у стенки
разделяют счастье на оттенки -
молоко, окно, сирень, свирели.
Эти души в плюше очень греют
самых слабых, но и самых чутких,
самых нежных, искренних малюток.
Заболеют дети — души шепчут
сказки, сны. И детям сразу легче.
Станет страшно — души тут же рядом,
охраняют, стерегут порядок.
Есть на свете мягкие игрушки,
и живут в них подлинные души -
маленькие — пуговка и плюш,
но намного больше наших душ.

Аль Квотион

Ты учишься жить со мной, ты оттачиваешь бритвой
наш мутуализм, хотя по пятницам выглядишь
существом-инквилином, начиная свою ловитву
моей психотропной души — ради собственной выгоды.
А я выключаю свет и включаю Везувий,
наслаждаясь твоим горением — так горит бумага.
Ты сначала кричишь, оставляя в постели экзувий,
но потом ты развратно стонешь, становясь имаго.
Наша жизнь больна приапизмом, она словно лампочка,
раскаленная добела над безумным триптихом.
Ты снимаешь свою голубую на лямках маечку,
и становишься тоже поэтом — до последнего выдоха.
Но когда ты мне пишешь, насилуя орфоэпию,
я смеюсь от тоски, начиная играть в аллюзии,
предлагая тебе гармонбозию цвета сепии -
свернувшейся крови, итога бытовой эволюции.
Я твой шибболет, я твой выход из заурядности,
я в конце тебя — беспорядочных дней датировка.
И ты знаешь прекрасно, но тебе от этого радостно:
нашу общую жизнь не покроет ни одна страховка.

Александр Ноитов

Кем бы ты ни был сейчас, а я так же вижу:
Маленький мальчик с солнцем в живых ладонях,
Маленький мальчик с солнцем, рассветно-рыжий,
К дому идёт сквозь ночь, и от ночи - сонный.
Это в тебе от Бога. А все, что дальше -
Только мираж, и немного ещё - усталость.
Маленький мальчик идёт между черных башен,
Как он бесстрашен, но как его солнца мало:
Ночь наступает, кричит сумасшедшей птицей,
В сердце клюёт. Тебе больно? Терпи, хороший!
Надо решиться, пойми, надо лишь решиться,
Ночь ослабеет, уйдет. Да и я не брошу.
Ночь обнимает тебя, ты на ней женился.
Это не важно, я с края тихонько сяду
И среди тысяч открытых тобою истин,
Я буду рядом, мой мальчик.
Я буду рядом.

Алина Лён

Так и живем. Не ведаем себя.
Заходим в гости, прячемся в подъездах
и пишем в книгах: «мир был как заря»,
чтобы в ответ прочесть: «какой же бездарь».
Так и живем, сезонно и спеша:
когда с зонтом, когда совсем босыми,
а на дворе стоит не век — душа,
и ждет того, кто скажет ее имя.
Так и живем.
Ты скажешь: «Боже мой,
как постарел ты за последний месяц!»,
а я отвечу: «Как в лесу свежо…
Пойдем гулять?»
И мы пойдем по лесу.
И мы пойдем вдвоем, как будто нам
не надо быть к обеду на работе,
как будто всем несказанным словам
найдется голос,
и найдутся ноты.
Пойдем вдвоем в какой-нибудь поре,
когда все звезды ткут себе гнездовье,
удочерим мы душу на дворе
и наречем, как дочь свою, с любовью.
Чтобы потом — как в детстве, с хитрецой
поймать тайком гриф дедовской гитары,
чтобы мое усталое лицо
тебе казаться перестало старым.

Аль Квотион

Когда-то давно, когда бухой и обезумевший отчим избивал меня и мою мать, я задавался одним вопросом. Нет, поведение алкоголика, чей разум разрушается под действием спиртовых смесей, было кристально понятным до каждой детали. Понятным до тошноты, до полного и безоговорочного отвращения к этому ничтожному человеку. Я спрашивал не его, я спрашивал свою мать: почему? Почему каждый раз после всех побоев и унижений, после всех отмашек ментов, которых ты вызывала (мы не лезем в семейные разборки, звоните, если будет убийство), после нежизнеспособных попыток защитить своего сына, после таких же обреченных попыток сына защитить тебя, почему снова и снова, когда эта тварь приползала с извинениями и жалкими самооправданиями, ты прощала все и сразу? Я задавал этот вопрос не один раз, я задавал его многим женщинам, пока постепенно схема поведения не начала складываться в голове. Потому что ответы всегда были примерно одни и те же.

А по сути, в корне лежит все та же социальщина, постулаты общественного воспитания и морали, умноженные на личные комплексы или личную жажду самореализации в одной из извращенных ее форм. Есть такая традиция — с детства встраивать в голову будущей женщине один единственный рельс, главную жизненную ценность, которая со временем меняет только фантик — любовь, страсть, отношения, муж, семья, ячейка общества. Рельс отлично ложится на природные инстинкты и моментально приживается. Все остальные ценности существует не параллельно, они ложатся поверх этого единственного рельса. Все ответы сходятся к одному и тому же. «Нужно любым способом сохранить семью» или «лучше такой мужик в доме, чем совсем никакого». В их корне лежат страх одиночества (не будет мужика) и неуверенность в себе (никому больше не буду нужна). Общая слабость ментальной модели часто приводит к сильной зависимости от общественного мнения (что люди скажут, одинокая баба с детьми). В ту же адскую топку идет страх не суметь прокормить себя и детей самостоятельно, нежелание, а значит и неспособность брать ответственность. Женщины, это не любовь, не врите себе, это ваша личная слабость, ведомость и зависимость, которая калечит ваших же детей. И последующая защита этой слабости, доминирующей, более значимой, чем любовь к тем же детям, говорит о вас все.

Что касается самореализации, то все еще проще. Некоторые бабы умудряются еще черпать из таких раскладов духовную пищу, доверчиво веря в себя, как в ангелов-хранителей (я ему нужна, только со мной он сможет бросить пить и избивать всех нас, любовь именно ко мне выведет его на путь истинный). Но это уже совсем ничем не прикрытый эгоизм. Пока вы самоудовлетворяетесь таким затейливым способом, в больницу везут малолетних сопляков, еще неспособных за себя постоять. Вы, простите, липовая ху&ня, а не матери.

Зачем я пишу это? Это не интересно ни алкашам-агрессорам, избивающим свои семьи, ни женщинам, живущим с ними, они найдут себе самооправдание, прикроют разверстую пасть мотиваций высокоморальной ерундой, и уж точно это не интересно тем, кто не сталкивался ни с чем подобным. Я пишу это потому, что я уже вырос, но где-то остались пацаны и девчонки, для которых этот мрак — все еще единственная реальность, которые размазывают по лицам собственную кровь, тянут за подол свою мать и задают всего один вопрос: почему?

Александр Ноитов

Мне говорили однажды: «Бог — наш доктор»,
похоже, уже наступила ятрогения мира.
Я смертельно отравлен штатной жизни декоктом,
я ногой выламываю дверь своего сортира.
Я блюю на кроссовки небом,
расковыривая ножиком
слишком гладкую грудь, ампутируя из нее гибрис,
я сажусь за руль поэзии — своего внедорожника,
и наматываю на колеса твою томную лирику.
Это гамартия — абулия височного жжения,
это сбитые кости рук и мое признание:
твоя боль от слов вызывает у меня возбуждение,
у меня встает на твою смешную бездарность.
Но не плачь, мы с тобой наладимся, мы почти приятели,
Мы с тобой похожи — на всю эту хищную злобу харь,
потому что тебе уже хочется стать изобретателем,
первооткрывателем восьмого смертного греха.

Александр Ноитов

Через вечер ты будешь нагим и слабым,
словно заново был рожден из чрева,
а сейчас на столе есть бурбон в масштабе
одноместной жизни для самых смелых.
Шестидневной жизни. В воскресенье — пустошь,
ни души, ни света, если звук — то мимо.
Одиночество в сумме всех лет — минута,
где ты дом без стен, черно-белый снимок.
Ни руки протянутой, ни удара,
одинокому легче дается время
проходить свою жизнь беспредельно прямо
и стелить свои дни, словно снег, наземно.
Одинокому проще дается счастье,
одинокому проще дается горечь,
потому что вдвоем — это мир на части,
потому что вдвоем, как всегда, не прочно.
А бурбон — это форма заката в чаше,
даже если закат беспредельно черный.
Одиночество — форма свободы нашей.
Наливай. И пошло все к черту.

Аль Квотион

Ты живешь в плюшевой комнате,
в новогодней вате,
прижимая мокрыми лапками к животу подушку.
Твое тело - розовое,
как на кукле помятый бантик.
Но такая жизнь вызывает ресентимент к игрушкам.
Иногда ты чувствуешь органами ургентный импульс
стать сектантом, сойти с ума, уронить фен в ванну,
стать в пространстве вещью,
стать в желудке города химусом
или просто трахаться сутки, упоровшись дрянью.
Я тебя фраппирую, ты не личность, ты реификация,
ты фертильный микроб,
пожирающий собственный разум,
оставляющий после себя на ковре популяцию
переломанных желтых кукол с развороченным тазом.
Тебе раньше казалось, что ты танцуешь на цыпочках,
а теперь ты знаешь, это ранняя форма хореи.
Твое тело - розовое.
Это гадко и хочется выпачкать,
или сдать в аренду бесполезным настенным трофеем.
Ты вынашиваешь смысл жить в подсознании тающем,
ты читаешь мои записки, уставая мертвецки,
но я библиотаф.
И в какой-то момент ты решаешься,
ты идешь за мной в кроличью нору
из окна своей детской.

Александр Ноитов

Я могу тебя приворожить,
Испокон в девицах есть колдунья -
Прячась днём в ажурности души,
По ночам немыслимо волнуя
Сонный мир. Ты слышишь за окном
То ли шёпот, то ли птичий клёкот,
То ли вызвук в выдохе грудном?
Это сказки дышат в новых строках.
Это где-то длится ворожба,
На запястьях звякают браслеты,
И броня твоя уже слаба,
Под неё уже струится лето.
Под неё уже попал загар,
Сердце сжалось больно и прекрасно,
В сердце жар и пение гитар,
Загорелось сердце - не погаснет!
Я могу тебя приворожить,
Но зачем? Ты сам - как будто небыль,
Под рубашкой прячешь поле ржи
И светло расписываешь небо.

Алина Лён

Ты даришь мне свою улыбку.
Боже,
в ней желтый сквер,
в ней царственный июль.
В ней запахи застиранной прихожей,
в которой ты развешиваешь тюль.
В ней мать твоя, отец твой — оба рядом,
еще друг друга любят. Так светлы…
В ней книжка твоя детская — загадок,
с картинками в полмира, в полстраны!
В ней все. Ты понимаешь? Слишком много,
по сердцу моему спешит в разлив:
иконка у кровати. Вера в бога.
Вкус сорванных на даче кислых слив.
И бабушка. Глаза ее — озера,
на дне их видно ночь и видно боль.
Пятерка за диктант. Уроки. Город.
Свидание. Цветы. Фонарный столб.
Твоя улыбка. Цвет ее оранжев
и зелен, черн, и свет ее большой!
Ты даришь мне ее, не зная даже,
что делает она с моей душой…

Аль Квотион