На теле твоем ночь. Она в лопатках
и выемках ключиц. Она бессмертна,
а если видеть суть — она перната,
как ястреб на старинном гобелене.
Ночь — ястреб. Или хищность твоих пальцев
с моим воображением играет,
как только переходят за двенадцать
все стрелы мира. Верно, дорогая?
И мы с тобой, лежащие нагими
на космосе, в сознании зачатом,
двумя полуголодными прямыми -
дихотомия одного гештальта.
Над нами ночь. Сейчас это не важно -
я изучаю ртом асимметрию
твоей души
и влажности,
и жажды.
Над нами ночь. Нам это безразлично.
Над нами ночь, кафтан ее застиран,
она льет краски-тени, как художник,
и нас с тобой рассказывает миру
совсем не так, как знаем мы.
Но все же…

Аль Квотион

Июнь, июль... Как жарко сердцу, какой немыслимый пейзаж!
Смотри! У лета руки Бога, у лета синие глаза.
Цветами пахнет. Это счастье - ловить секунды теплых дней
И всё честнее улыбаться, и петь, конечно, всё нежней.
Дежурит лето. В мире праздник. Смеются дети - как светло!
У лета платье из восторга, у лета ясное лицо.
Оно пройдет, но нам оставит на память, сонную уже,
Своё изысканное солнце - след поцелуя на душе.

Алина Лён

Сгори дотла. Легко, без предрассудков,
за просто так, за миг — сгори дотла.
И выйдя в ночь, случайной проститутке
за поцелуй в скулу отдай талант.
Найди в ней море. Если хочешь — космос.
Брось на кровать и вслух читай стихи,
себе являясь кем-то незнакомым,
рождаясь зверем из-под шелухи.
Сгори дотла, сожги в себе пустоты,
залей глазницы черепа вином,
чтобы понять в конечном счете — кто ты
и для чего искал себя во всем.
Чтобы за миг пересоздать основы,
переосознанно глотая горлом жизнь,
и этой женщине — ночной, жестокой, новой,
и этой женщине — чужой среди чужих,
назначить встречу (тоже мне, искусство),
назначить встречу там, где мир размыт -
в пространстве страсти или в пьянстве чувства,
где даже тело ее — это алфавит.
Читая вязь такого алфавита,
вдруг понимаешь, что-то обретя:
у этой вечности глаза открыты.
И смотрят на тебя.

Аль Квотион

Мы блестящая пара. У тебя успехи в бизнесе, а я танцую на улицах под дарбуку аритмии, затягивая в свой танец ошметки леденеющей реальности. Ты живешь по закону сохранения энергии, а я учу тебя настроению с названием опиум, когда горячая полоска живота прямо над джинсами фокусирует в себе жизнь. Ты помнишь адреса важных учреждений, а я помню тебя в прицеле. Ты идешь в парикмахерскую, а я иду к красной точке, примиряющей друг с другом все мои внутренние Я. Но мы отличная пара, потому что каждый вечер, новой кожей вылупляясь из своей скорлупы, ты танцуешь вместе со мной.

Александр Ноитов

У тебя есть склонность возвращаться. Возвращаться домой, едва успев отойти на десяток шагов от порога, чтобы заново пережить надежность и тепло дома. Или возвращаться к кусту сирени, мимо которого ты легко пробежала в свои смешных оранжевых босоножках, чтобы заново пережить запах и цвет. Точно так же ты приходишь ко мне, тянешься вверх, становясь тонкой и невероятной, вызывая спонтанное желание обнять эту новую явленную мне ось вселенной, и говоришь «сейчас я проживаю твои руки». А вырвавшись из объятий (почти болезненно для меня), улыбаешься: «мне бы хотелось прожить их снова». У тебя есть склонность возвращаться, которую я называю склонностью жить. Жить предельно внимательно и чутко, касаться маленькой ладонью огромной поверхности мира и вслушиваться в каждое ощущение, дарованное этим прикосновением. В каждое мимолетное незначимое ощущение, пересоздавая его масштабным и глубинным. У тебя есть прекрасная склонность всегда возвращаться к подлинному чувству жизни. А у меня есть склонность любить тебя за это.

Аль Квотион

Говоришь ему: "Ты далёкий
И тебе не понять меня,
Эту хрусткость резных запястий,
Этот почерк звенящих трав.
Я, конечно, останусь рядом,
Я сверну себя на камнях
Твоей голой груди пробитой,
Чтобы яростней догорать!"
Говоришь... Мы умеем больно
Говорить, мы умеем так,
Чтобы пусто в глазах и чёрно,
Чтобы густо скипалась кровь.
Ты ему говоришь, не видя
Как сжимается сердце в такт,
Как мужчина устало смотрит
Взглядом высохших стариков.
Говоришь, говоришь, не слышишь!
О чулках, о трудах, о снах
Растекаешься в доме словом,
Разливаешь тоску на пол!
...
А он слушает молча, горько, поднимая тебя в руках
К покрывалу большого неба, как единственное из солнц.

Алина Лён

Не грусти. Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно.

Льюис Кэрролл. Алиса в стране чудес


Алиса уже состарилась. Сказки в прошлом.
Улыбка чеширского стала пошлой за давностью,
покрылась улыбками бывших мужей и множества
сторонних людей, истоптавших ей жизнь исправно.
Алиса сменила ракурс и точку зрения:
она синестет — значит все чудеса доказуемы
эффектами психики, логикой, уравнением.
Алиса смотрит в зеркало. В зеркале пусто.
Алиса в своем кругу считается примой,
как эхо былого, однако с большой фантазией.
Алиса обходит белых кроликов мимо
и пишет модные книги о разногласиях.
Алиса неплохо знает секс и политику,
она отправляет внуков учиться в Оксфорд
и младшего называет «милое дитятко».
Алиса видит во сне себя в белых гольфах,
Алиса видит безумное чаепитие
и правильный мир, лишенный понятия правила.
Алиса в зеркало смотрит. Оно разбито.
Все сказки в прошлом. Алиса уже состарилась.

Аль Квотион

Из мелких божков получаются люди,
в нас гордости — щедро, до дна,
а плачем все так же,
все так же мы любим,
все так же пылим города
и ноем костями в погоду,
и гибнем
легко:
от хлопот,
от красот,
затем что и ливни, обычные ливни
вольны опустить самолет.
Но все же, малышка, присядь на колени,
сними с себя платье и век
и чувствуй бесстыдно, огромно, предельно
как разен в тебе человек:
со злыми руками,
святыми висками,
с упреком, со счастьем в себе,
Малышка, малышка, мы сами с усами,
мы кошки, мы птички, мы есть.
Напейся со мной и добра ты,
и горя,
до горлышка
полно хлебни,
а после поэзию вырви из горла
и ею — прости все дни.

Аль Квотион

Мы сидим в полутемной комнате. Это наш зрительский зал. Я смотрю, как женщина, сидящая у меня на коленях, медленно превращается в помои общества. Она пресыщена миром, ей скучно жить. Это уже полусмерть. Это самая долгая, самая мягкая и мучительная форма разложения сознания. А она смотрит, как я увлеченно предаюсь легкой ненависти ко всему окружающему, придумывая в голове связки слов. Это своего рода беспричинная месть. Возможно, самому себе. Мы сидим в одной зрительской комнате, но у каждого из нас свое кино. Она проводит языком по моим губам, и они становятся влажными и холодными. Мы бесконечно любим друг друга, потому что больше здесь просто нечего делать. Иногда любовь помогает отвлечь внимание от пустоты в зрачках. Впрочем, это может быть и какая-нибудь книжка, которая займет голову. Но все эти примочки к подгнивающему застойному быту спасают ненадолго. Заканчивается все одним и тем же. Я остаюсь зрителем и наблюдаю неторопливую смерть женщины с теплым языком. Я чувствую, как ее слюна высыхает на моих губах. Всего лишь кино. И тогда я начинаю писать титры.

Александр Ноитов

Давай сделаем так - будем писать только настоящее. Это большие вечные истины затасканы и вторичны, а настоящее всегда зашкаливает, всегда полно неповторимых образов, проживаемых только сейчас. Настоящее не повторится. Твое настоящее не сможет повторить никто. А вот прийти к мысли, допустим, о вреде курения или пользе добрых дел способен почти каждый. Давай, для начала, определимся, что маленьких незначимых событий не существует. И где бы ты ни был, что бы ты ни делал - все стоит внимания. Для литературы - вдумчивого анализа. Тем более если от этой литературы за милю несет поэтищиной. Предположим, ты сидишь в кресле перед монитором. Сидишь уже пару часов, гоняя чаи в поиске каких-то новых идей в себе. У тебя затекла спина и начала ныть. Прекрасно. Боль - это общее понятие, принадлежащее всем. Боль в затекшей спине сейчас - только твоя. Она имеет свою уникальную форму, свое собственное слово. Она может быть горячей или холодной, она может, как фикус из горшка, расти из безыдейной пустоты в твоей голове, медленно барахтая ластами нытья в ленивом поиске вдохновения. У нее есть свой смысл, своя очень интимная, властная и откровенная суть. Свой духовный образ рождения бесплотной идеи из твердого позвоночника больной спины. А если не ноет спина, то под замерзшими босыми ногами остается плитка пола, за окном - городской гомон, в мониторе - веселые рожи друзей и огромный размах реальности вокруг, как сумма бессчетного количества тем, как рог изобилия пищи для ума и беспрерывное открытие жизни во всех ее ипостасях. Давай сделаем так. А то, знаешь ли, так надоело читать в каждом новом письме одно и то же.

Аль Квотион

На каком языке говорить с душой?
Может, сетью морщин у глаз,
где навек улеглось наше с ней «смешно»,
где и отжитый смех — напоказ?
Или тем, что болит, снять с нее каркас,
и по локоть руки вложить
в обнаженный богоподобный газ,
пока раны души свежи.
На каком языке? Языке хлопот?
Языке стихов? Может быть,
целовать ребенка в молочный лоб
или угол избы крестить?
Но я верю — когда громыхнет с небес,
и сойдет ко мне серафим
или кто-то еще из таких чудес,
за которыми только дым,
за которыми только вразрез земля -
и пора к ней,
и ты готов.
Вот тогда она встанет — душа моя -
предо мной.
И поймет без слов.

Аль Квотион

Ольге

Она для меня иностранка
по местности и по говору,
но больше — по океану
в груди
и такому контуру
души, что округа кажется
лишь фоном ее, лишь оттиском.
Я спрашиваю: «красавица,
а сколько до неба сотен нам
годов ли, шагов ли, строчек ли?
Ведь если смотреть в провалы
колодезных глаз заоблачных,
на небе том ты бывала
и помнишь дорогу. Помнишь ли?»
В ответ — океан ликующий
на берег ложится прожитым,
вдали закипает будущим.
Я возле стою, мне странно,
вода на лице искрится.
Она для меня иностранка
неимоверно близкая.

Аль Квотион

Стою на подоконнике и смотрю в окно. Внизу, танковым агрегатом размешивая в грязь новенький свежий снежок, дефилирует женщина. Есть такой вид баб — с намертво слипшимися губами на лице, символизирующими презрение ко всему и собственное превосходство. Я рядом с ними чувствую себя последним пи...сом, без разрешения родившемся в мире. Без их личного на то соизволения. Потому что стою в ботинках на подоконнике, упираясь шальной башкой в утреннюю прострацию. Потому что за моей спиной ты готовишь завтрак, не утруждая себя одеждой. Потому что мы уже никогда не сможем стать такими же, как эта женщина, на какой-то внеплановой мусорке бытия отрывшая всю правду о людях. Бабки еще шипят и плюют в нас, теряя вставные зубы: «станете!». Не станем, момент упущен, когда пора было взрослеть, мы забивали косяк, расписывая кожу друг друга под хохлому. Нет, мы тоже постареем, я уже не полезу на подоконник, я буду сидеть на полу и угощать тараканов кальяном, а ты сменишь наготу на шарф размером с футбольное поле. Но — не станем, потому что есть что-то в голове, что не дает вернуться к нормальной жизни. И это, мать его, прекрасно.

Александр Ноитов

Тебя совсем не знают птицы,
им наплевать на твой цейтнот,
на перестрочие — сторицей
любовно сжатое в блокнот.
Им наплевать. У них есть голый
простор полета в два крыла,
в котором каждый смертный голос
ни при уме, ни при делах.
В котором ты — пейзаж, вид сверху,
едва попавший в шарик глаз
и исчезающий мгновенно,
легко забытый сей же час.
Простор. Ты вдумайся — пространство,
смотри в него, тоскуй-смотри,
но тем, кто с небом в панибратстве,
не до смотрящих вслед с земли.
Не до трагичных по сезону
и одиноких по лицу,
не до измученных, бессонных,
шипящих в небо, в крылья: «будь!»,
не до привыкших расходиться
когда не в мочь терпеть и ждать.
Тебя совсем не знают птицы.
А ты их знаешь. Иногда.

Аль Квотион

Как художнику слова (подумаешь, мелочь какая — всего только слова),
как художнику ведом тебе каждый черт, каждый здесь херувим,
ты уже по строке и по рифме себе напророчил такого -
ни одна из цыганок не сможет тебя удивить.
Ни одна из цыганок. И ты им кричишь: «а давайте я сам вам судьбу нагадаю!»
и смеешься так страшно, так проклято, что по траве
у них сыплются деньги — из лохмотьев и юбок, из глаз — забываясь, теряясь,
словно деньги — пустяк, когда небо летит по земле.
Словно деньги — пустяк, когда неба мазок — размахнувшийся, пегий,
изо рта вырываясь, переломанной косточкой машет, но все же летит,
он летит вдохновенно, и машут вослед разноцветные юбки, и звякают серьги,
он летит, когда вкруг все цыганки сошлись — словно солнце в зенит,
он летит из тебя, от тебя отрываясь — обещаешь прореху зашить, как всегда, послезавтра,
он летит, когда сам ты бессильно и медленно падаешь, слыша: «еще напророчь!»,
он летит, он все выше и выше, когда, пряча ужас за смуглым загаром,
как художник (лишь слова, какой же пустяк) ты уходишь за табором — чувствовать ночь.

Аль Квотион

На ладонях твоих, словно карта тех мест, где ты вырос,
среди линий руки — зажигалка, ключи и блокнот,
ты посмотришь на них и подумаешь: жизнь — это вирус,
ты подумаешь так, и от этого в сердце кольнет.
Ты подумаешь: славно бы счастье измерить собою,
ты потянешься грудью вперед, но нащупает грудь
только свитер, изношенный свитер колюче-сосновый,
ты почувствуешь так, и захочется горько сглотнуть.
Ты подумаешь: время не лечит — в плечо мое плачет,
ты захочешь обнять это время, утешить его,
но потерпишь еще одну в жизни своей неудачу.
Ты обманешься так. И в глазах твоих станет темно.
На ладонях вся жизнь — в ней ни лиц, ни зарниц, ни страницы,
ты подумаешь, вдруг становясь посекундно слабей:
никому не дано от себя убежать и укрыться,
никому не дано затеряться в безликой толпе.

Аль Квотион

Весна на убыль.
Лето. Глянец.
На теле рек полно людвы.
Я бы рехнулся. Прямо тут бы:
жара. И солнце, как поганец,
ползет по потным мостовым.
Воняет летом.
Черным, грязным.
Забиты легкие пыльцой
дрянного ультрафиолета,
одышкой дней газообразной
и почему-то кольцевой.
Я замечал — когда под 30
по Цельсию, бензин горит
в один запал.
Потом дымится
и долго
долго
долго
долго
ложится копотью в бронхит.
Мы курим лето.
Дернешь, детка,
косяк июня? Затянись.
Так, чтобы сердце до омлета,
до авангарда, до объедка.
Ну-ну, не плачь.
Всего лишь жизнь.

Александр Ноитов

В моей голове звучит музыка. В моей голове по-шамански ритмично стучат барабаны и протяжно, протяженностью в века, кричит скрипка. В моей голове стоит письменный стол, за которым я пишу все, что хочется или не нужно писать. В моей голове книжные полки уходят в никуда, каждая книга на них имеет свой язык и свое лицо. В моей голове стоят скульптуры без глаз, выстраиваясь в каменные леса на сотни гектаров. В моей голове темно, но свет включается тумблером справа. В моей голове растут города, их здания пускают корни в недра земли. В моей голове океан, в котором тонут любые корабли. В моей голове мрачные коридоры ужаса выводят на поляны, залитые солнцем. В моей голове солнце в пределах досягаемости руки, мокрое и вязкое на ощупь. В моей голове еще не зародилась жизнь и уже закончилась смерть. В моей голове нет значения, но есть водовороты в небе, являющие собой бесконечный процесс. В моей голове пространство огромно, я вывожу спутники на орбиту, изучая звездные скопления и квазары. В моей голове галактики лежат в чаше, из которой я пью. И никто не нужен мне в моей голове. И незачем возвращаться в реальность.

Аль Квотион

Ты идешь до дверей, собирая себя в геометрию 
марш-броска до логической цели своей судьбы. 
Это даже больше, чем просто попасть в бессмертие: 
историзм секунды, где главная ценность — ты. 
Дверь становится смыслом, маячит прозрением в фокусе 
гедонических глаз. 
Дверь толкает на фетишизм. 
Если кто-то встает на пути — открываешь форточки, 
это пражская дефенестрация, это жизнь. 
Ты идешь до дверей, концентрируя образ в разуме: 
там должно быть счастье, там станет понятно мне 
на черта моя жизнь проходила в

Читать далее...

Не важно что — весенняя гроза,
нащупав небо тучными руками,
босым дождем бросается в глаза,
чтобы ты встал и на секунду замер,
или простая юбка на ветру 
случайной женщины у мокрого киоска
вдруг встрепенется крыльями вокруг 
столпа ноги и сразу станет броской,
не важно что, все чувства обнажив,
толкнется в сердце — и неоспоримо,
так проступает подлинная жизнь 
на полусонном мягком теле мнимой. 
Так проступает подлинная суть:
Се человек. И труд, и дух, и время. 
Так понимаешь: «господи, я сущ»
и разбиваешь камнем свое темя,
затем, что жил — не жил, а куковал
по документам, волочился волокитой,
пока была прозрачной голова,
а дни недель из мрамора отлиты. 
Что лишь сейчас родился. И живой. 
Что лишь сейчас восстал ты из постели 
огромной, общей. Что летят в лицо
гроза и юбка. Мелочи вселенной.

Аль Квотион