Ты кормишь себя. Всю свою жизнь ты усиленно кормишь себя. Ты закидываешь в жаждущую пасть книги, фильмы, людей, города и страны. Ты перевариваешь искусство, зарплату, семью и красный свет на переходе. Ты срыгиваешь должной порядочностью, бросая пять копеек нищему. Или лайкая в сети пост с эпитафией «лайкнем в память жертв». Не вникая. Не вдумываясь. Односторонне прожорливо поглощая реальность. У тебя есть правильный рецепт приготовления любви и ненависти. Ревность в кляре. Заливной эгоизм. Ты — центр всего происходящего. Мир должен тебе, а не ты ему. В какой-то момент у тебя начинается ожирение самосознания. Тебе тупо лень двигаться, это вне твоей зоны комфорта. А я стою на улице. Я улыбаюсь. Я смотрю, как атрофируются твои ноги.

Александр Ноитов

Я пока что здесь, я пока что еще живая,
Если хочешь меня узнать - узнавай сейчас,
Как я черный хлеб октября дождем запиваю,
Как сплетаю свирель души из подручных ласк.
Как я вместо картин на стене повесила песни,
Подвела к ним свет, и теперь каждый звук - как блик,
Каждый звук велик, каждый звук на стене двухместен -
Нам с тобой приют, на двоих один черновик.
Все прошу, молю: будь сейчас, хоть на час, со мною,
А сама стою со щеками цвета рябин,
Потому что боюсь остаться опять одной,
Потому что боюсь не успеть тебя долюбить.
Все прошу и жду, что ты сердцем раздвинешь осень,
Хоть она уже замерзает, уже тяжела,
Потому что боюсь, что никто никогда не спросит
То тепло-родное: "расскажи мне, как ты жила,
расскажи, как живешь сейчас, как ты в окна смотришь,
что болит глубоко в сумасшедших твоих глазах?"
Я пока что здесь, я живу и бегу от горя,
Если хочешь меня узнать, то сейчас узнай!
Я пока что здесь, я здесь! Я жива, распета!
Если хочешь меня узнать, приходи домой,
До того, как я стану летящей в небе кометой,
До того, как я стану падающей звездой.

Алина Лен

Сказала «спасибо, что был», пожала плечами,
ушла незаметно, как время в четырнадцать лет.
Скажи, неужели все на земле кончается
вот так, как сорванный походя пустоцвет,
Вот так, на разрыв, как пощечина бога, неба ли?
Да нет, ведь и бог, и небо ей смотрят вслед,
пока ты стоишь растерянно между мебели,
и сам, как мебель — недвижим, незряч и ветх.
В такую минуту прощения ли, прощания,
всем разумом понимаешь — она одна
(сегодня — больная, темная, обнищавшая)
умела ждать тебя дома, ждала года,
но с каждым — все горше делалась, все измученней,
но с каждым — губы черны и слова грубы,
но с каждым — уже раздарила в себе все лучшее.
А после пожала плечами — спасибо, что был.

Аль Квотион

Утро началось как всегда. Я ополоснулся, заварил кофе, открыл ноутбук и прочел, что я пи**рас, бездарь и в целом не прав. В своей жанровой типичности жизнь стала напоминать дешевую литературу, я уже мог начать прикидываться пророком, угадывая наперед подобные вехи судьбы — от крепости кофе до чужих слов в свой адрес. После подобной завязки по сценарию был бы уместен секс — какой-нибудь откровенно пошлый и непристойно-платный перепих с незнакомой партнершей в декорациях грязи и распада, оптимально подчеркивающих убогость и нищенство современного человеческого быта такого плана. Яркая показательная почва, в которой к вечеру вырастет упадническая и полная цинизма философия героя. Секса не хотелось. Не хотелось незнакомых партнерш, грязных декораций, не хотелось жизни вместе со всей ее жанровой человеческой типичностью, вместе с сублимированной суммой людской подлости, мстительности, зависти и прочей засратости мозгов. Во мне неугомонно шевелился и ерзал человек, упираясь локтями в стенки черепной коробки. Человек не хотел быть второсортным романчиком, насквозь предсказуемым. Человек не хотел такого утра и таких людей. Человек не хотел финального самоуничтожения по всем законам жанра. Я закурил и выглянул в окно. Внизу по мокрому асфальту шли тела — высокие и низкие, широкие и узкие, разные. Каждое тело несло свою голову. В каждой голове шевелился и бил локтями человек.

Александр Ноитов

Ты не похожа на тех, кого я знал раньше,
на всех людей, смотрящих свой телевизор
или слушающих радио в машинах на платных стоянках,
или просто людей, читающих вечером книги.
Ты стоишь на полу и смотришь себе на ноги,
а потом считаешь шаги — так ты чувствуешь плоскость,
так ты чувствуешь вещи — телом.
И это больно,
потому что все, что мы знаем — навеки с нами.
Я читаю тебе стихи.
С конца.
Так намного проще.
Я читаю их наизусть, не помня ни слова.
Ты смеешься и шепчешь: мы с тобой деепричастны.
Ты смеешься.
Стоишь на полу.
Ты не носишь обувь.
Ты не носишь свитер, куртку, шарф или шляпу,
ты не носишь мысли,
ты даже не носишь чувства,
ты не носишь веру в Христа,
в просветление,
в Будду,
в Аллаха,
в арийцев,
в науку,
в пришествие,
в конец света,
в НЛО над старым Стоунхенджем,
в падение цен в Эльдорадо
и обезжиренное молоко.
Ты не носишь обувь и не выносишь ложь.
Ты.
Не.
Похожа.
Со своей замысловатой прострацией,
демонстрацией водопоев в выемках ключиц,
оранжевым многоточием пигментации возле уха,
экранизацией внутренней глубины в глазах,
дирижерской артикуляцией над грудой разбитых ваз
или грудой разбитых нас,
и ставшая вечным двигателем моей сублимации.
Ты не похожа.
Ты ударная установка,
отбивающая ритм всего, о чем я когда-либо слышал,
отхлопывающая аплодисменты тишины,
отстукивающая дождь и гром,
клацанье зубов спящего в каждом зверя,
перестук компьютерных клавиш
в миллионах жилых домов
или мерное падение пыли в домах опустевших.
Отмеряющая тиканье часов,
по желобу которых стекает моя жизнь,
так же превращаясь в единственный стук,
сжатый,
безумный,
страшный.
И я знаю, что он напоминает:
молоток.
Лот такой-то.
Продано.

Александр Ноитов

Она умирает медленно, никуда не спеша, обрамляя свои дни легкой изысканной и огромной скукой, словно бы в скуке есть философские изыскания и почти эротичная печаль на кончиках губ. Она смотрит в себя, листая множество мыслей, страниц, ажурных, беспомощно слабых чувств, ищет ответы на все вопросы, но ничего не находит, заочно уверенная в собственной мудрости. Она избегает силы рук и грязных луж с отражением слишком насыщенного солнца. Она любит мягкие диваны темно-бордового оттенка хорошего вина, ее называют светской и утонченной, но она не может построить ни одного дома, потому что на стройках века всегда слишком много пыли, способной испачкать белые шелковые перчатки. Мать без детей, она баюкает в колыбели собственную инертность, находя в ней выдуманную глубину, ругая молодое, крепкое, сбитое и грубое поколение, поколение, не читающее ее книг, поколение, не носящее ее кружев, поколение, которое наследует землю. Она говорит: «так я живу», но на самом деле она умирает.

Аль Квотион

А мир все же больше печального слова,
Печального чувства. Знакомо такое?
А мир все же больше - как с Бога срисован,
Великий портрет у тебя под рукою.
И кажется, как же, как много всего здесь:
И солнце - овсяное блюдечко в небе,
И капли на стеклах - речные разводы,
И шея высотки - искрящийся стебель,
И желтые лампочки, в свете их - люди,
Все добрые. Добрых, конечно же, больше!
Сорочка лугов - неизбывное чудо,
На стуле напротив мурчащая кошка.
И дети. И даты - куда ты? До счастья!
Глядите, как смело танцует в ладони
Мужчины-поэта девичье запястье,
Как он что-то шепчет в красивом поклоне.
И ты! Твои песни, стихи, поцелуи,
Загадки и искренность с привкусом специй.
Как много, как мир этот неописуем,
Как много!
Но все умещается в сердце.

Алина Лён

Пусть будет больше роз и больше ваз,
пусть будет больше вас в моем альбоме.
Что ваши пальцы чувствуют сейчас,
касаясь губ полуоткрыто томных?
Ревную к ним, ревную ко всему,
но запираясь в собственной квартире,
я вижу свет сквозь медленную тьму,
я вижу вас во всем огромном мире.
И не писать стихи уже нельзя,
нельзя, нельзя. Как небо вами дышит!
Прозрачным ветром радостно скользя
и ускользая облачно за крыши.
Пусть будет больше вас в моем дому,
и потому — легко и непреложно
я назначаю вам свою судьбу,
моя земная полуневозможность.

Аль Квотион

У меня с языком противоречивые отношения. С одной стороны я боготворю его, я в него истово влюблен: в глубину, в музыкальность, в осмысленность, в невероятность. Я бы сказал — в его инструментальность, где инструмент — это и инструмент взаимопонимания человеческого, и инструмент музыкальный. В само звучание слова — полноценную, не нуждающуюся в побочных средствах мелодию. Но, глядя в мир, в людей, я понимаю, что язык не способен передать всего. Не способен охватить пусть даже минимальную картину настоящего. Например, лежащей в траве ветки, берега озера, царапины на руке стоящей на кухне женщины или летящего в дрожащем от тепла воздухе тополиного пуха. Все, что охватывает язык, в конечном счете выглядит как двумерная словесная модель описания на фоне десятимерной модели реальности. Но в то же время, при всей узости и убогости языка, он тот великий дар, позволяющий пусть отраженно и искаженно, хотя бы эхом, но передать и увековечить божественную гармонию момента и огромную непостижимую красоту сущего.

Аль Квотион

Ты ищешь в себе себя
или ищешь в себе человека,
или ищешь в себе бога,
расковыривая пальцем органы
или розовую массу мыслей,
в которую обязательно плюнут.
Когда-нибудь, доскребясь
до сути, заплыв под веки
к височному-голубому,
ты вынешь из тела сморщенный,
подобный февральской стыли
эскиз своей будущей пули.
Тогда застрелись без жалости,
оставь свой контур обоям,
которые станут итогом,
в которые ты заключен,
как мышцы в обивку кожи,
как ругань в разбитые рты.
Ты ищешь. Но это шалости.
Послушай, прекращай искать
себя, человека, бога
и множество других имен,
которых просто не может
быть у вещей, как ты.

Александр Ноитов

Мне всегда нравились женщины старше меня. Сверстницы или более молодые, почти подростковые дамочки казались слишком инфантильными, слишком поверхностными, слишком испорченными современностью, а выращивать из такого незрелого семени «спутницу под себя» не было ни времени, ни желания. Нет, мне нравятся женщины старше — имеющие устойчивые взгляды, долю недовольства жизнью и циничную улыбку в арсенале. Женщины, которые говорят о мужчинах со слегка усталой иронией вместо жадного интереса. Женщины с медленной вдумчивой ретроспективой, с тем критическим, но спокойным взглядом в зеркало, который присущ людям, научившимся принимать реальность, как есть, без ошалелой гонки за модой и временным идеалом. Женщины, с которыми можно запросто обсудить работы Буковски или Рида, даже если сами они их не читали, потому что в любом случае им найдется, что сказать, не позволив превратиться диалогу в заунывно-познавательный, не вызывающий интереса монолог. Конечно же, со временем становлюсь старше и я, но вместе со внутренним ростом мне так и продолжают нравиться женщины более взрослые. Наверное, однажды, если я, конечно, смогу доползти до старости с этим жестким ритмом жизни, перманентными срывами и больным сердцем, придет моя очередь писать любовные записки мертвой невесте.

Аль Квотион

Как там на небе?
Ветрено.
Облако цвета вереска,
облако цвета яблока
возле колена - мягкое.
Ты знаешь, на небе весело,
все боги от Ра до Велеса
в махровых халатах, в тапочках
гуляют - девочки с мальчиками.
И там вот на небе верится,
что наша Земля не вертится,
а в лодке-ладони космоса
лежит, как ребенок, босенько,
и смотрит морями в звездное
со слезностью и серьезностью,
и видит цветные тучи,
вот так там.
Но я соскучился,
но я по тебе, по маленькой,
но я, как причал по ялику,
я так наглотался грусти.
Там небо.
Но я вернулся.

Аль Квотион

Если бы твой поэт был простым человеком, возможно, он жил бы в городской квартире, ужиная в кресле возле окна, ставя тарелку с яичницей рядом с пепельницей. Возможно, он был бы женат, и жена не читала его стихов, часто выбрасывая в мусорку рукописи на салфетках. Она бы ругала его за бесполезную трату времени и за недостаток внимания к насущному: к ее теплым голодным формам и нежным сварливым чувствам. Возможно, поэт бы пил кофе по вечерам, капая в него спиртное, жаловался соседке на ноющую боль и хронический кашель — свое нажитое бытовое наследство. Возможно, его бы раздирали мигрени, и жена шла к холодильнику, чтобы достать оттуда крупные кубики льда, сложить в старый непригодный шарф и осторожно прикладывать к его вискам. Возможно, собственные дети его бы не слушались, потому что он проявлял к ним чрезмерную мягкость, но слушал бы кто-то другой, незнакомый, считающий его поэтом. Возможно, что долгота его дней — пепельница, шарф со льдом, наброски в мусорке, приобрели бы больший житейский трагизм, чем иной расстрел — быстрый и решающий. Возможно, он часто говорил бы глупости или что-то странное, легко пропускаемое мимо ушей его близкими. Возможно, он мечтал бы совсем о другом, но неизбежно принимал любую данность, шелушащуюся, как нездоровая кожа на лбу времени. Возможно, он бросил бы литературу, смертно устав нести свою собственную голову. Все бы могло быть так, если бы ты только давала право твоему поэту быть простым человеком.

Аль Квотион

Нужно держать дома пса или кошку,
как собеседника, не приходящего к чаю.
Можно аквариум -
жизнь под стеклянной обложкой,
чтобы всегда понимать — жизнь бывает другая.
Нужно держать дома битые чашки,
гнутые ложки,
следы от пожара на стенах,
нужно держать их и видеть как можно чаще,
чтобы не путать себя с тишиной на сцене.
Нужно держать дома немного соли,
чтобы за ней не дошли до тебя соседи,
шумно сосущие воздух сквозь альвеолы,
шумно ведущие к плоскости лба рейсфедер,
так, что ты весь расчерчен от прошлых пьянок
и до каких-нибудь будущих табуреток.
Нужно держать нервы предельно натянуто,
нужно держать мысли предельно раздето.
Нужно всегда очень много и очень лишнего,
личного, лившего водку тебе в глаза,
нужно свое жилищное свить из нищенства,
чтобы потом попроще на пол сползать.
Нужно держать все дома, в пределах силы
грузно привстать и дойти до всего самому.
Нужно держать место себе под могилу -
просто на всякий,
ничего не имея в виду.

Александр Ноитов

Осень — ось рассудка накренилась,
в восемь в тебе станут падать листья,
этот вечер выдастся прохладным,
выдаст тайны питерских парадных:
как мужчина с северной закалкой
подносил бессильно зажигалку
к черноте усталого лица,
как летела с губ его пыльца,
превращаясь в птицу на лету
стихо-журавлиности минут.
Осень бросит в кривь дороги лужи,
мир зеркальным станет. Станет нужно
что-то понимать по отраженьям,
чтобы не остаться снова прежним.
Чтобы в темной питерской парадной,
щелкая упрямо зажигалкой,
вечер зажигая, как торшер -
сжечь все листья на своей душе.

Аль Квотион

Я с этой женщиной суров несправедливо,
я не могу с ней обрести себя,
совпасть с собой, как пение с мотивом,
я не могу… И потому я пьян,
и потому слова мои жестоки,
и потому она всегда молчит.
А жизнь опять дает свои уроки,
а жизнь опять — всего лишь колорит
пустых дворов, стихающего шага
и отдаленно — всхлипа «боже мой!».
Я с этой женщиной не ласков и не мягок,
за что, за что? Пора идти домой.
Пора скрипеть по ангельским просторам
своей железной ржавой чепухой,
пора домой. Когда вернешься? Скоро.
Но это ложь. Пора, пора домой.
Пора домой. Наш вечер костенеет.
Прощай, вернись — все вместе, все за раз.
Мы были солнцем только что в постели,
но через миг поднять не можем глаз.
Она стоит в дверях и тихо шепчет:
«За что так больно, ты не скажешь, Аль?»,
а на плечах ее холодный вечер
и обертоном — тонкая печаль.

Аль Квотион

Меня все учили любить, говорили, как это должно быть правильным:
Схематичность глаголов и нот, распорядок рук или влажных губ.
Если станет больно - не пробуй жить,
А вскрывай свою грудь до алого,
Если станет скучно - не майся дурью,
Открывай и смотри ю-туб,
Эти ролики женской секции по борьбе с пониманием ближних,
Эти вечные курсы требований,
С компромиссом - на счет в сбербанк.
Мы любили неправильно, знаешь?
Возможно, нам не хватило времени
В увлеченности странным счастьем, не забитым в чернильный бланк.
Мы с тобой любили неправильно, мне сказали об этом множество
Очень разных людей, узнавших о жизни больше, чем знаем мы.
Ведь любовь теперь не вопрос о чувствах,
Скорее как список должностей,
Ведь любовь теперь это точный образ в перевязке уставших мышц.
Мы с тобой любили, как два дурака - я садилась на пол и слушала
Как ты мерно дышишь, как тихо дышишь с легким хрипом от папирос.
Мы смешно касались мокрыми лбами, а должны были вроде душами,
Ведь любовь теперь не интимный свет, а софиты, паблик, репост.
Только знаешь... А мне ведь нравятся наши ласки - почти бедовые,
Так давай, не споря ни с кем, не скуля в ночи от своих обид,
Нелюбить друг друга, как хочется,
Нелюбить друг друга по-своему,
Как считаем нужным лишь мы с тобой - до безумия нелюбить.

Алина Лён

Мы забыли поэзию на улице. Вон она — валяется в урне возле гипермаркета, по которому идут гиперлюди, обтирая о медленные ноги пакеты гиперпокупок. В урне, среди смятых чеков, пустых упаковок одноразового сока и секса, среди окурков и использованных, утративших ценность характеров лежит поэзия. Вон она — грязный цветок на обочине кольцевой, посеревшее пылью лицо беззубого неба в чашечке лепесткового жухлого тряпья. Запятнанная смогом цивилизации безумная природа души, несовершенная и изуродованная, но все еще любимая мной. Вон она — в величии нищего человеческого тела, стоящего вполоборота к бензиновым лужам, к лоснящимся масляным блеском шкурам машин, к разбросанным на асфальте рублям в коросте бренности, с книгой в руке. С книгой, нотами или кистью. Вон она — лишенная картинок, букв, ртов, ее произносящих, дешевых жестов в социальных сетях, настоящая, плотная, истинная — до касания пальцами и острой боли в подушечках. Вон она — прямо на улице, где мы забыли о ней.

Аль Квотион

Она незваная, нежданная пришла,
болтала громко и дымила папироской,
а я подумал: «как же хороша,
как явно пахнет августом и осенью».
Но я был глуп, я видел в ней пролет
мгновения — ведь завтра же забуду,
проходит все, и женщина пройдет
букетиком отцветших незабудок.
Тогда смотрел — как будто бы поверх,
писал стихи, но как бы в одолженье.
Она к семи бежала на концерт,
вся превращаясь в спешку и движение.
Не возвращалась. В марте, сентябре
не возвращалась! Я корился: «сукин…!»
Сейчас упал бы на колени перед ней
и целовал безумно ее руки.
Сейчас бы плакал «милая, прости!»
и не стыдился слез бы, не стыдился!
Но все проходит. Осень впереди.
Нет никого, лишь листья, листья, листья…

Аль Квотион

Я не хочу знать твоего имени.
Когда я спрошу, скажи, что оно синего цвета и пахнет аммиаком.
Я не хочу знать твоего возраста.
Я не хочу привязывать тебя к числам или к гороскопу,
я лучше привяжу тебя к спинке кровати.
Твоя левая рука в ремнях будет рукой водолея,
но глаза будут выдавать скорпиона.
Я хочу, чтобы наш секс был как прием антибиотиков,
стал необходимостью больного сознания,
раздробленного на пальцы и зубы,
на влажное и теплое.
Я не хочу читать твое творчество
и не хочу, чтобы ты читала мое,
пусть все это останется за кадром,
сохраняя какую-то иллюзию загадочности,
так, словно мы нарисованы друг у друга на скулах,
но пока сами того не знаем.
Я не хочу знать никаких параметров,
превращающих тебя в геометрию -
овал, треугольник, вес, диаметр,
абстрактный кубизм на белом холсте моих рук.
Я не хочу знать о тебе ничего.
Но вместе с тем неизбежно знаю.

Александр Ноитов