Мы сжимаемся в точку.
Смотри — мы все меньше и меньше.
Мы сжимаемся до:
двух физических схем в темноте,
двух усмешек,
двух вех или вешек, уже отболевших.
Мы сжимаемся в
или между
бессмысленных стен,
между дней, коридоров, металлов, химических связей,
парадоксов ума и застиранных стареньких штор.
Мы стоим,
говорим,
повторяем друг друга бессвязно,
исступленно целуем друг друга -
по горло в ничто.
Мы пока что стоим,
но сжимаемся в пик, в перигелий,
в безусловную значимость нас в центре черной дыры.
Мы пока что стоим, но себя на ничтожное делим,
получая в примере итоговый
тяговый
срыв.
Что-то давит из окон, из стен -
нас все меньше и меньше.
Растворяется звук поцелуев под запах котлет
из соседской квартиры,
соседних прозрачий и бешенств,
из соседнего мира.
И, кажется, нас больше нет.

Александр Ноитов

Береги себя. Прощаюсь, закрываю дверь. Слушаю наступившую тишину. Я всегда боялся тишины, как иные боятся высоты или пауков. Мне кажется, что тишина — не для человека. Точнее, человек не для тишины. Стоило сказать ей об этом, но я снова не смог, что-то внутри душит любые слова — правильные и нужные. Может быть, так происходит потому что слова правильные, а я сам — нет? И это идиотское «береги себя», которое я постоянно повторяю. Совершенно нелепое, словно бы подразумевающее, что собеседник по умолчанию одинок в этом мире и рассчитывать может только на себя. Самое страшное, что я говорю это женщине, которую люблю. Которую этой ночью гладил по спяще безвольному предплечью, по закинутому на меня бедру, по волосам, растрепавшимся по подушке, замечая, какая она юная, беззащитная, хрупкая в этом сне, какая дико ранимая, какая нужная, незаменимая, важная для меня. Горло сдавливало нежностью, все мышцы напрягались, жадность, жажда любви кружили голову, но я всеми силами сдерживал рвущуюся из меня страсть и лишь осторожно гладил ее — чтобы не потревожить сон. А потом — «береги себя». Глупо. И стыдно. Воцарившаяся тишина стала мне честным ответом на мою мелочность. Я сказал ей «береги себя». Но вновь трусливо умолчал, что это чертова ложь, что мы обязательно должны остаться рядом, потому что только я, я сам хотел бы беречь ее каждую секунду этой скоротечной жизни.

Аль Квотион

Я уже говорил, что ты редкостная стерва? Говорил не раз. Ты, мать его, перебила всю посуду в моем доме. При этом бумажные тарелки разрезала на снежинки, а кастрюлю выбросила к чертям в окно, как единственную, которую не удалось взять силой. У меня в горле напрочь застрял маковый яд каждого твоего слова. Эгоистка, взбалмошная девчонка, гори в аду, тебе там должно понравиться. Ты невыносимая дрянь. Ты вирус, пожравший мою жизнь. Я пошел к аптекарю за лекарством, описал тебя, он перекрестился, заплакал и убежал. Ты синдром запустения в моем мышлении, я вижу в твоих глазах комнату без дверей, квинтэссенцию отсутствия. Ты кислота, ты шипишь и пузыришься, обугливая по краям все, что я называю собой. Я пошел к аптекарю за контрацептивом для мозга, но мне сказали, что он экстренно покинул страну. Я не переношу звука твоего голоса, твоих самооправданий и бездарных манипуляций, весь твой дурацкий стилл-лайф, сформированный не менее дурацким окружением. Я научился вместо пиджака вешать в шкафу твоих друзей-идиотов. Что еще? Ах да, я люблю тебя. Извини, что забыл это сказать.

Александр Ноитов

Встал у двери в коридоре,
Смотришь звездным на меня,
Мой нагорный,
Стихотворный,
Как сегодня ты звенящ!
Как в глазах твоих лампадно
Затаился божий свет,
И хитрится теплым радость,
Разноцветится по мне.
Встал у двери, надеваешь
Крылья, песни, облака -
Превратишься скоро в стаю,
Закурлычешь свысока.
Как же ты сегодня звонок,
Мой бесенок,
Мой поэт!
Как крестово ты иконен,
Как любовью ты раздет.
В коридоре я прощаюсь -
Да, до завтра. Буду ждать.
В коридоре чуть живая
Я стою - темна, бледна.
В коридоре сердце плачет,
Пальцы жадностью горят!
Ты мой полдень, милый мальчик,
Я же - полночь для тебя.

Алина Лён

Там самолет моей взъерошенной
упрямой жизни ждет меня,
а из него Земля — горошина,
и ты — лишь два больших огня
зрачков — прощающих, простившихся.
Там где-то ждет мой самолет,
прощай, прощай, мы скоро спишемся,
но раньше небо нас смахнет
с камней, с асфальта, с мокрых маковиц
бутонов будущих цветов.
Прощай, прощай!
Хотел остаться я,
но самолет уже готов,
но самолет (не крылья — повести!)
уже за шаг от высоты,
уже набрался свежей скорости
стихов моих
и слез твоих.
Прощай — так скоро и так правильно.
И пряча свет из-под бровей,
пилот, уволенный из ангелов,
с усмешкою откроет дверь.

Аль Квотион

Она меня ругает за тревоги,
за тяжесть лба и тень надбровных дуг,
смеется вслух «смотри, как счастья много!»,
и к солнцу тянет крылья тонких рук.
Ей жизнь легка — смотри поверх печали,
смотри поверх и вверх смотри — до звезд.
А я смотрю, спокойно отвечая:
Я был как ты, но после — долго рос.
Твой оптимизм и радость, как причины,
весьма просты и свой имеют смысл:
вверх тянутся живущие в низине,
но те, кто сверху — вечно смотрят вниз.

Аль Квотион

Я смотрю в окно, я вижу людей. Я вижу, как по улицам проплывают такие разные удивительные миры, сталкиваясь между собой возведенными ими же стенами. Я знаю, что каждый из них по-своему прав. Но в своей правоте, в своей непоколебимой истине, они утратили умение слышать и понимать других. А кругом столько одиночества, столько боли, ссор, дрязг, ругани, ненависти... И никто, никто не хочет слышать и понимать, но каждый готов доказывать именно свою, единственно возможную правоту. Нет, это не война вер, это утрата утрат. Утрата понимания. Потому что за стеной своего тесного мирка, мирка внутри головы, все уже чуждо и враждебно. Мы не слышим друг друга. Мы не хотим слушать, мы и так уже все знаем. Но знаем ли?

Аль Квотион. Слово, которого нет

Напоминаем, что купить эту и другие книги можно тут http://kvotion.ru/product

Не главное, не главное твоя земная спесь -
в карман костюма черного сложить огрызок лет
и посмотреть на женщину, темнеющую в шесть,
поверхностно и сдержанно, как будто без примет.
Не главное. Но станется — пойдешь ночным путем,
руками строя изгородь на собственных костях,
за ней — минутки, оклики и женщина в худом
линялом блеклом платьице стоит — сто лет спустя.
Забытая, убитая — вот так же, от руки,
разбитая, закрытая на тысячи замков.
А у тебя — ни времени, ни счастья, ни строки,
а у тебя — ни памяти, ни чаянья, ни слов.
Целуй ее дрожащее и бледное лицо,
целуй ее отчаянно, целуй ее грешно.
Есть счастье жизни зрячего и есть удел слепцов.
Есть то, что нами сделано,
есть то, что рождено.

Аль Квотион

Литература — отличная штука. По-настоящему правильная вещь. Я почти уверен, что каждому из нас необходимо начать писать мемуары. Писать историю своей жизни. Детально и подробно — от заусенца возле ногтя до целлофановой обертки сосиски, упавшей на кухонный пол. Глава черт знает какая, «рождение, жизнь и смерть заусенца на безымянном правой руки». Глава на 127 страниц внимательного описания. Больше — осознания. Понимания себя, своей значимости посредством анализа. Человек в мелочах: ты и проехавшая мимо забитая маршрутка, ты и косо наклеенная бирка на ненужном товаре в случайном магазинчике. Нам всем очень нужно писать мемуары. Это самый простой способ дописать в свою жизнь оправданный смысл.

Александр Ноитов

Пусть никто никогда не поймет меня,
пусть не будет ни рук, ни отклика -
не за это столько сражался я,
не за это с лицом покойника
не гасил свечу, не грозил чужим,
подавал свою руку каждому -
просто Бог стоял за плечом моим
и смотрел глазами протяжными.
Просто плакал Бог. Я не мог терпеть,
я не мог не петь хриплым голосом:
вот моя вода, вот моя купель
и вот люди мои на глобусе,
дай нам душу, я буду ее нести,
не усну, не устану, не выдохнусь,
а когда ей тесно станет в горсти,
отпущу — белой птицей выпорхнет.
Пусть никто никогда… Через вой и мат,
через зависть — прости им, господи,
через дебри собственного ума
я иду босиком до пропасти.
И немного нужно — до десяти,
до автобуса, до аварии
докричать стихи и к чертям уйти,
не читая твои комментарии.

Аль Квотион

Ну что же, детка…
Ты уже стемнела,
и все слова — той ночи пересказ,
в тебе прекрасно только твое тело,
как переплет с набором штатных фраз,
лишь выгиб губ, лишь острые лопатки.
Снимай чулки, сминая время в стаз,
в тебе прекрасны только отпечатки,
лишь кожа,
под которой пустота.
И ты поэт, но ты поэт прелюдий,
предмыслия,
предшепота поэм,
в тебе прекрасен только тот сосудик,
наперекор рукам хранящий темп
шаманских бубнов сердца или сорбций,
упругих щек, уже впитавших пот.
И этот темп когда-нибудь собьется.
В тебе поэт — но он в тебе умрет.
А я прозаик.
Я в стихах приблуден,
но высекая стоны из страниц,
пока ты пишешь о крылатых людях,
я вкладываю небо в руки птиц.

Александр Ноитов

Разве знаешь ты все на свете, мой милый мальчик?
Расскажи тогда, почему детский смех - как пух?
Если плечи пахнут черемухой - что это значит?
Для какой руки разгулялся мой певчий дух?
Расскажи, как чувствуешь ты, а не как ты знаешь,
Как вчера пошел в лединистый предзимний сад
И нашел там жизнь - у нее коса голубая,
И глаза голубые - игриво смешат, грешат.
Так пойдем со мной, покажу тебе небо в профиль,
Научу свирель целовать, как свою сестру,
А потом мы сядем в кафе и закажем кофе,
Будем долго греться и верить в любовь к утру.
Так пойдем со мной, чтобы встретиться с каждым мигом,
Налюбиться всласть, наплясаться от всей души,
Ведь ты спрятался, глупый, милый, за дела и книги,
И совсем забыл, как красиво на свете жить.

Алина Лён

Подписываю книгу. Это словно бы наблюдать в замочную скважину за жизнью людей. Прищуриваешь глаз, заглядываешь в прорезь - а оттуда бьет свет, кажется, за той дверью разгар лета, взлетает в воздух легкая белая ткань - то ли шторы, то ли платье невесты, и кто-то смеется - слышен мужской и женский смех, такой счастливый, такой беззаботный. Юноши покупают книги своим избранницам, просят меня: "напишите, пожалуйста: Для рассветной девочки-счастья. Верь в чудеса!". Просят и улыбаются. Они видят в этот момент не меня, а своих рассветных девочек. Улыбаются, как мальчишки: наивно, слегка смущенно, почти девственно. Потом хватают книжку и летят - дарить радость и от этого - тоже радоваться. А я смотрю им вслед, словно бы случайно еще раз заглянувший в чью-то потаенную жизнь и нашедший там островок обычной человеческой любви. Вот что значит подписывать книги.

Аль Квотион

Любить женщину — одна из самых красивых вещей, существующих на Земле. Пишу и рука замирает над словом «вещь» — неправильно подобранным, неуместным словом. Конечно, не вещь, но что? Акт, явление, действо, холст, картина — произведение искусства, возведенное до ранга физической и духовной жизни. Любить женщину — это красиво. Не вожделеть, не добиваться, не удовлетворять победами над ней собственную гордыню, не хвастать друзьям, нет — именно глубоко и честно любить. Любить на «Вы», почти холодно:
— Этот наряд очень Вам идет, Вы сегодня на редкость прелестны.
А у самого — дрожат руки, перехватывает дыхание, подкашиваются ноги, кожу предательски штурмуют войска мурашек! В голове бешено стучит крик «люблю!», но снаружи, усилием воли сдерживая этот шторм, ты, едва касаясь губами, целуешь ее запястье. И запястье это (Ах! Ее запястье! Ароматное духами, тонкое, мягкое, хрупкое, невероятное!) вдруг затмевает весь мир.
— Не желаете пройтись по парку?
Звучит почти равнодушно, незаинтересованно, словно бы это пустяк. Но она улыбается, кивает, берет тебя под локоть, а ты прилагаешь титаническое усилие, чтобы пулеметное, бешеное сердце прямо сейчас не вылетело из груди, вскрикнув от счастья, и не разбилось вдребезги об асфальт. Мучаешь себя, выдерживая ровный шаг, спокойный уверенный голос (не дрожит ли?), элегантность и медлительность каждого движения — это почти больно, больно, но невыразимо прекрасно. Это надрывное, сильнейшее переживание счастья.
Это та легчайшая романтика, жизни и страстей в которой куда больше, чем в иной эротике. Это весь огромный потенциал человеческой души, сжатый в кулак в одно мгновение. Любить женщину так — это очень красиво. И своего совершенства такая красота достигает тогда, когда женщина, с первой скромностью, сохраняя свою изысканность и достоинство, благосклонно отвечает взаимностью.

Аль Квотион

Вот страна. В ней люди - как примета
нищих нужд, богатой панихиды.
Каждый хочет умереть поэтом,
потому что жить поэтом - стыдно.

Аль Квотион

Два кофе: для меня и дьяволу на холке,
пускай он тоже выпьет, и так старик продрог,
и так устал шипеть в седеющую челку:
«Мне опостылел мир, он встал мне поперек».
Советчик — никуда, он кашляет словами,
скрипучими зубами выводит ритурнель.
Но я ловлю смычок и отвечаю прямо:
сперва на брудершафт. Потом уже в постель.
В постели моей стыль. В ней вечно спит декабрь,
и женщины не греют. Тела их — как полет
измятой простыни, сверкающей, но зяблой.
В полете женщин штиль. В моей постели лед.
Хотелось извернуть в самом себе пространство,
безумствующим словом в глазах перерябить,
беспутствующим сердцем всю жизнь перепоясать
и криком перебить твой жалкий стадный быт.
Но вместо всех идей — два кофе, две отравы,
отеки долгих дней и пролежни-дворы.
Я соглашусь с тобой, мой старый добрый дьявол -
сперва на эшафот. Потом договорим.

Александр Ноитов

Потому что мир тебя потеряет.
И на школьных танцах (ты помнишь их?)
упорхнет девчонка, уже чужая,
танцевать в ладонях, уже других.
Телефонный шепот промчится мимо,
не поднимут трубку, не скажут да.
На аллее в августе слов «любимый,
я ждала» не растратишь ты по годам.
Не тебе откроется дверь под вечер,
и не ты устало войдешь в нее,
не твоя житейская человечность
по стихам расплачется соловьем.
Не тебя друзья по плечу: «братишка,
сколько зим! Ну как ты? А как жена?»,
не тебе в лицо «уходи, ты лишний!»,
не твоя печаль, не твоя тоска.
Да на кухне дома еще живая
нагота души не сорвется в вой.
Потому что мир тебя потеряет,
потому что ты потеряешь его.

Аль Квотион

Вы, конечно, предельно разные, это понятно по тысяче маленьких и больших несогласий, долгих, как гласные в прозе жизни. Вы, конечно, предельно разные, и, заядлый спорщик, ты раздуваешь дискуссии, ссоры, семейные скандалы, как иные раздувают пламя, чтобы выковать сталь. Вы, конечно, предельно разные — ты не веришь ни единому слову, но слова не заканчиваются, словно назло рождаясь грубыми, поспешными и неловкими. Вы, конечно, предельно разные, как две полноправные истины, никогда раньше не знавшие друг о друге, но столкнувшиеся лбами в одной тесной запертой комнате. Вы, конечно, предельно разные, никаких осмысленных компромиссов, и на этом можно было бы ставить точку. Но ты любишь ее, потому что когда она указывает пальцем на небо и говорит «посмотри, в этом же нет ничего красивого», ты впервые понимаешь, что это так, навсегда переосознавая небо.

Аль Квотион

Будем пить из-под крана самую мертвую воду,
будем плыть по воздуху, словно большие рыбы,
пока легкие не заполнит весь этот воздух,
превратив в аквариум нашу с тобой квартиру.
Каждый час заниматься сексом — надрывно, кратко,
то есть целую жизнь как постель для себя готовить.
У нас будет двенадцать детей — по циферблату,
и еще одна дочь с именем Полшестого.
То есть будем мы. Не такими, как те картинки
в букварях, на которых дети всегда довольны,
и их счастье кажется вечным и исполинским.
Будем мы, как два угловато-неловких школьника,
полных комплексов и нищеты общих чувств друг к другу,
но наивно жадные до неумелой ласки.
Будем мы — плавники и перья, вино по кругу,
в сером мире текущие к финишу ярко-красным.

Аль Квотион

Кажется, никого здесь нет.
Кто-то ушел открывать торги,
кто-то сорвался на зов «беги»,
здесь никого нет.
Вот и стою я один, как столб,
деревом мог бы, да нет ветвей,
слышится мне — кто-то крикнул «эй!»,
но здесь никого нет.
Слышится голос, спешу к нему -
птицы свистят или волны бьют,
к стенам, под камни я — может, тут?
но здесь никого нет.
Хочется глаз или, может, рук,
хочется руку жать, в душу жить,
хочется царствовать и служить,
но здесь никого нет.
Душу листаю, а может там
память, обломки случайных лиц,
облако речи, облатка мышц,
но здесь никого нет.
Вот и стою, как вода стою
в луже, в трясине, да боже мой,
кто-нибудь, ну же, ведь я живой!
Но здесь никого нет.

Аль Квотион