Одиноче… ночь за ночью. Одиночи у меня -
спирт и прочее, а впрочем,
если точно,
если строчно,
если яростной пощечиной -
ночь принадлежит теням.
Значит, тень.
Я тень отныне,
баритон глубоких ям.
«я» — пустыня на латыни,
простынь с пятнами — «я»
или
нет во мне любого «я».
Тень во тьме — ни глаз, ни груза
тела — бренной шелухи.
Тень во мне, но горло узко -
вылить тень мне не с руки.
Может, это одиноче-отчество прожитых дней.
Нет, не тень. «Я» — это точка
на конце строки моей.
«Я» — полынь, чеснок и перец,
«я» — Аминь в конце псалма,
«я» горчит и давит череп,
вот уже ножом консервным
выковыриваю «я»
и бросаю тряпкой на пол,
вытирает ноги тьма.
Ночь везде — мне грудь царапает,
ночь во мне, во мне она!
Одиночи — точно в темя,
вата в уши, лоб бледней,
спирт и прочее.
А впрочем…
Хватит.
Ночь уже хохочет,
дело, стало быть, к беде.

Аль Квотион

Она любит так:
она неизменно рядом,
родинкой на остывшем моем предплечье,
забирается в позвоночник,
наводит порядок,
говорит о себе — «я время»,
а после лечит.
Проникает в поры,
в легкие,
словно вирус,
притворяется татуировкой и лижет кожу
чем-то черным,
марким,
выращенным в пробирке
впитавшего позы секса большого ложа.
Качается на шарнирах моих суставов,
болтает ножкой над чувственным бездорожьем,
себя воздвигает осью то слева, то справа,
потом убеждает «оси ты держаться должен».
Осиным жалом проводит по рту, смеется
осенним смехом,
пробирается под одежду,
плетет там гнездо,
укрывается мхом и мехом,
выпархивая на свободу все реже и реже.
Она неизменно рядом.
А я латаю
тоннели на сердце
или духовные вырубки,
а я, каждый день в себе ее наблюдая,
начинаю писать вот эту глупую лирику.

Александр Ноитов

Мы танцуем. Моя сегодняшняя партнерша по танцам — лучшая из всех, с кем я когда-либо танцевал. Она закрывает глаза и полностью отдается музыке, она то почти склоняется к полу, то вместе с пением скрипки легко взлетает в моих руках почти к потолку. Она танцует здесь, со мной, но в то же время она танцует внутри себя. У души свои собственные движения, они отличны от движения тела, но удивительно гармонируют с ними. Моя ослепительная партнерша полностью в танце, она верит в него всем сердцем, и это почти религия, в этом что-то от Бога. Вера и безусловное доверие — не открывая глаз, она падает спиной назад. Она точно знает, что мои руки мягко поймают ее и удержат в секунде от падения. В конце танца, когда звуки музыки стихают, я поклоном выражаю глубочайшую благодарность своей великолепной партнерше. Она отвечает мне реверансом, широко и счастливо улыбаясь.
Я тридцатритрехлетний отец. Моей лучшей в мире партнерше по танцам — шесть лет.

Аль Квотион

Да что же? Идут одинокие люди, печальные люди,
И каждый из них и судья, и ладья, и пасьянс в рукавах -
Судьбы ли, страны. И всем нам одинаково честно и трудно,
Всем нам одинаково и одиноко, всем жизнь коротка.
Нас ангелы крестят - и плетью, и платой, и платьем - плитой над макушкой,
А мы, посмотри, боже мой, уже ровно по горлышко смысла полны.
Ведь ты говорил: "Человечество так откровенно меняется в душах,
Что меньше родных с каждым годом, что меньше нам сродных, но больше больных".
Но люди идут и стоят, и сжимают в ладонях какие-то мокрые тряпки,
Которые после окажутся жизнью - прожитой, отбытой послушно - как срок.
Но люди везде. Собери, я прошу, собери нас в охапку:
Цветами, рябиновой гроздью, рассыпанным словом - как в руки песок.
Затем, что все мы здесь - в побеге, в дороге, закладкой на мятых страницах,
Слепцы, мудрецы, мертвецы, но разлиты, разбавлены пресной водой.
Затем, что и ты - сразу черт и мессия, пожар и родник, всем и брат, и убийца,
Ты тоже - изгнанник, изменник, подлец и возлюбленный мой.

Алина Лён

Давай разговаривать больно, как будто бы наши реплики
из самых подкожных песен, от которых идет озноб.
Давай разговаривать громко. Из всех языков — на нескольких,
давай станем антисептиком бессмысленных этих трущоб.
Вот так говорить: «будь проклята!»
и так: «задыхаюсь, девочка,
вдыхая весь воздух сущего в твой жадный открытый рот!»
и шепотом, с долгой нежностью, с немыслимой человечностью,
простыми неловкими фразами: «ты знаешь… люблю тебя. вот».
Давай разговаривать искренне, не жаться в привычную суетность -
работа, покупки и праздники,
мир, вывороченный на пол.
Давай говорить тем голосом, в котором как будто внутренность
души истекает розовым — и больно, и тяжело,
и сладко — до слез, до выкрика, до жажды намного большего,
до той неуемной близости, что людям — как рай и мор.
«не смей, не прощайся, господи!» вместо «всего хорошего»
и «вот уже век, как умер я» вместо «иди домой».

Аль Квотион

Ни слова не хочется.
Ты понимаешь? Ни слова,
ни с кем, никому.
На груди прорастает трава.
Наш дом на двоих — словно гроб, изнутри расцелованный.
Наш город для всех продолжает считать, что он прав,
но холодно,
холодно в нем — и ни слова не хочется.
Ковчег смастерили, но так далеко от воды,
мы несколько лет умудрялись спасаться в нем творчеством,
мы несколько лет не умели все окна открыть.
Открыли. И что там?
Ты помнишь, что мы там увидели?
Летят семена прямо в грудь, прорастают травой
бесславной и сорной.
Ползут под одеждой вредители,
по этой траве,
по тоске этой общей, людской.
Мне трудно дышать, расстели клочья неба на ватмане,
в рисунок махнем, в откровение карандаша.
Родная,
мной понятая и моя непонятная,
не плачь, просто трудно дышать,
просто трудно дыша…

Аль Квотион

Такую женщину можно любить только на древних рунах,
на верных струнах
или на диалекте мертвых уже племен.
Она танцует.
Ты посмотри — как же она танцует!
Ведь каждый камень возле босой ноги навсегда пленен.
Раздвинь границы.
Ради нее можно и не такое.
К подолу платья выплесни весь северный океан,
а если мало — острым ножом срежь вековые горы
и теплым млеком твердых пород выдави их в стакан.
Дари ей каллы
или коалу в черной хрустальной клетке,
укрась запястья желтой и матовой кожей мертвой змеи,
зови на ужин -
позы, стихи и розовые таблетки,
дай новое имя,
на шрифте Брайля — пальцами позови.
Такую женщину можно любить, а впрочем, не можно — нужно,
такую женщину просто нести на руках из любых боев.
Дари ей каллы.
А если этого мало — дари ей душу,
за миг улыбки,
за миг улыбки и вечность горечи без нее.

Аль Квотион

- Где ты был на выходных?
В экзистенциальном кризисе.
Чайная ложечка мерно стукает о стенки чашки — она размешивает сахар, спрашивая меня о выходных. Стук-стук-стук. Я стою у окна и смотрю во тьму, в матово-черный пластилин антиматерии с той стороны. Я смотрю, как в этой тьме медленно проступают, проплывают мимо контуры чего-то громоздкого и огромного. Возможно, в антиматерии живут слоны. Наверное, я убегаю от них. Стук-стук-стук. Кто-то стучится в двери внутреннего космоса. Кто-то желает провернуть ключ в моих веках и войти в пустые комнаты глаз. Хочется открыть окно, зачерпнуть этот невозможный пластилин и слепить из него фигурку. Фигурку женщины с чашкой в руках или фигурку выпотрошенной рыбы. Женщину все же проще, для рыбы мне опять придется бежать по морозу за звездами, чтобы суметь передать ослепшие мертвые глаза. Она спрашивает, где я был. А я все еще не уверен, был ли я на этих выходных. Есть ли я сейчас. Стук-стук-стук. Входите, вытирайте ноги на пороге, не забудьте снять головной убор. Входите, располагайтесь, в этом купе поезда в никуда свободно.
— Ау, ты меня слышишь вообще?
— Я был на зимней рыбалке. Ловил налимов в проруби.
Нет никакого смысла что-то ей объяснять.

Александр Ноитов

Я здесь построю дом.
Мне это снилось,
мне снились дом
и хлеб,
и полный двор
моих детей — их сила и их крылья,
моих детей — их звонкий разговор.
Но ангел тянет, Господи, помилуй,
куда-то в ночь,
куда-то уходить,
куда-то словом рыть себе могилу,
куда-то в бой,
куда-то на суды.
Я здесь построю…
Здесь земля — болото,
здесь под ногами, кажется, тела.
А ангел рядом: «ну, садись, работай,
спасай их души, не спасаясь сам».
Ты подожди, ведь дом еще не сложен,
ты подожди, ведь я не отгорел,
но ангел мой опять неосторожно
толкает в бок локтем житейских дел.
Молюсь ему: «пожалуйста, полегче,
дай отдышать мне мир свой до конца:
плачевность,
неоплаченность
и плечи
сырой земли, одетые в леса».

Аль Квотион

С наступлением ноября меня озарило: каждому человеку ближе к зиме необходимо впадать в спячку. На целых полчаса впадение в спячку стало моей единственной религией, к которой я страстно и фанатично принадлежал всей душой. Ну чем я хуже енотов, барсуков или ежей, в конце-то концов? Около часа ночи я решился и начал активно впадать. Впадение вышло не очень удачным по причине излишней активности. К двум я дочитал трактат о медведях. К трем определил наилучшее расположение подушек и одеялок и соорудил баррикады. В четыре понял, что сильно не хватает медленной расслабляющей музыки. То есть я впадал в спячку как хреновый и косорукий, однако ответственный снайпер — усердно, но все время мимо. «Впаду!» — уверенно повторял я себе, но спячка отказывалась сдаваться без боя. К пяти утра у меня залип и перестал открываться один глаз, но парочка настойчивых мыслей продолжала считать себя недодуманной. В полшестого, так и не достигнув подушечно-одеяльных баррикад, я вырубился в кресле. Впадение свершилось, спячка и я состыковались успешно, всего лишь почти незаметно погнув шасси. В полвосьмого прозвенел будильник. «Вот и весна» — грустно и обреченно подумал я.

Аль Квотион

- Агапэ, агапэ!
Небо темнеет тучами,
девчонка живая стоит на костях Земли.
Вчера ей казалось — она будет самой лучшей,
вчера — когда все мы,
все мы были детьми.
Вчера она шла по Невскому поздним вечером
и слышала, как в Неве ей поют киты,
вчера она босиком по изгибам млечного,
вчера она поднимала рукой мосты.
Сегодня темнеет и что-то большое, страшное
в ее голове — взросление или жизнь?
Она упирается: «я не хочу быть старше!»,
молчат ей дворы-колодцы во все этажи.
Молчат ей карнизы,
молчат ей в ответ прохожие,
молчит человечество,
небо темнеет,
жмет.
Девчонка последним шепотом с осторожностью
навстречу случайной любви ускоряет ход,
навстречу надежде,
на встречу с книжными клятвами,
но тьма,
только тьма впереди,
только тьма и гул.
Девчонка кричит в эту тьму:
— Агапэ, агапэ!
Я слышу ее.
Но что я один могу?

Аль Квотион

От бессонниц веки кажутся чем-то липким,
от бессонниц стены в доме покрыты льном,
от бессонниц возле подъезда худые липки
превращаются в тошнотворный зеленый ком.
От бессонниц чашки на кухне скрипят негласно,
от бессонниц чаще кажется — ты не жив,
потому что жизнь — это чья-то чужая частность,
под которой сидя, ты болью своей брюзжишь.
Слишком много куришь. Одну за другой. Не важно.
Раскроившись в центре, ты вывалился вовне
эмбрионом слов — недозрелым, желейным, влажным,
в сигаретном дыме, от легких до мозга — весь.
Все слабее время, слабее стены и липки,
все слабей асфальт, на который ты сплюнут ниц,
из твоих глазниц выползают в траву улитки -
это мысли, сжатые в тело больших частиц.
Все слабеет, все. Или просто слабеют руки?
Или просто холодно стало в рельефе мышц?
Ты лежишь недвижно. Нет больше ни мух, ни звуков.
Вот теперь ты, кажется, спишь.
Вот теперь ты спишь.

Александр Ноитов

Мне около тринадцати лет. Я обижен на всех, никто меня не понимает. Я ухожу из дома. Собираю самые важные для себя вещи — недочитанную книгу и кассетный плеер (кассету я записывал сам, многие песни в ней наезжают друг на друга. Я записывал так, чтобы не было пауз, и запросто стирал долгие музыкальные вступления и окончания песен, считая их лишними, главным образом вслушиваясь именно в тексты). Бабушка в той же комнате старательно гладит белье, почти не обращая на мои сборы внимания.
— Уходишь?
— Да!
— Опять навсегда?
— Да!
Она пожимает плечами и продолжает водить утюгом:
— Хорошо. Обед в пять, будут котлеты.
Ничего не отвечая, я ухожу. Ухожу из дома навсегда не в первый и не в последний раз. Выходя за калитку, оглядываюсь по сторонам и придумываю — куда же я уйду навсегда. В лес! Буду жить в лесу, построю себе шалаш, наберу грибов и ягод — с запасом на зиму. Или прямо пешком уйду в другую далекую страну, наверное, не так это и далеко, не так сложно, особенно сейчас, когда лето, отличная погода, а у меня такие удобные кеды. Или пойду в город, устроюсь там на работу и сразу стану взрослым и самостоятельным. С такими рассуждениями я дохожу до ближайшей поляны или пригорка, залитого солнцем, жужжащего стрекозами и кузнечиками, сажусь в траву и включаю музыку. Под музыку планировать собственное будущее намного веселее, появляются в этом эпизоды некоторой книжности — стану героем, буду любить красивейшую из женщин, в одиночку выиграю и остановлю страшную войну, построю собственный город, полечу исследовать новые миры! Будущее становится очень захватывающим, красочным, хочется попасть в него как можно скорее.

За этими мечтаниями я забываю про время. Сижу в траве, улыбаюсь мыслям, а большое солнце медленно и лениво проползает надо мной по небу. Живот начинает бурчать. Вытягиваю тонкие соломки травинок, жую самый кончик — мягкий, белый, сладковатый, отчего живот начинает булькать только сильнее. А предательские мысли от строящихся городов и космических ракет переходят в совсем другое русло, к бабушкиным словам «будут котлеты». Гоню их, но они настойчиво возвращаются. Я уже начинаю даже видеть эти злополучные котлеты, зарумяненные, поджаристые, ароматно дымящиеся, посыпанные укропчиком, запревшим от жара. На вспотевшей тарелке, по краям которой блестят капельки оседающего пара, иногда быстрыми ручейками стекая к краям золотого облака картофельного пюре. Эти мысли полностью захватывают мою голову, и пока я вяло борюсь с ними, сдавая позицию за позицией, ноги, оказывающиеся куда мудрее головы, поднимают меня и направляют верным направлением. Прихожу в себя и возвращаюсь в реальность уже стоя возле нашей калитки. Издали приветливо лает пес. Уходить куда-то теперь больше не имеет никакого смысла, поздновато, да и желание прошло. Открываю калитку и, смущенно понурив голову, бреду в сторону кухни. Завтра я снова обязательно попробую уйти. В этот раз — точно навсегда. И вернусь к обеду, до того, как моя все понимающая бабушка начнет волноваться.

Аль Квотион

Давай кататься по городу в старом трамвае,
На задних сиденьях смотреть свою жизнь, как кино,
В котором ты море и льешься в меня до края,
В котором зачем-то, до срока, зовешь женой.
Давай выйдем где-то, где солнце почти сквозное,
Давай потеряемся там, где трава - как дым.
Ты скажешь: "Смотри, моя девочка, нас лишь двое
В пустынной вселенной, созданной из воды".
Давай гулять, пролагая дорогу сердцем,
Пока сердца не станут как карта мест.
Ты скажешь мне: "Это смерть, если приглядеться,
И это жизнь, если верить в распад веществ".
Давай стоять на маленькой остановке
И ждать трамвая обратно. Потом пойти
Назад пешком. Ты устал, ты устал чертовски,
Но рад и тих, и похож на одну из птиц.
Давай вернемся, разденемся, на пол ляжем
И будем смотреть на звезды на потолке -
Ты сам рисовал их. Помнишь? И ты мне скажешь:
"Ты рядом, девочка, значит сейчас я цел".
Давай проспим полжизни, обнявшись нежно,
Пока из нас не вырвется новый рай,
Пока в углу перепуталась наша одежда.
А завтра снова сядем на свой трамвай.

Алина Лён

Она дышит тихо — жемчугом на губах,
она спит и дышит, словно в постели — море.
Она дышит так, что и жизнь, и постель груба
рядом с этим воздухом — сладостным и аккордовым.
Я все слушаю, слушаю — так ниспадает свет
на загар плеча, расцелованный дерзким летом,
так туман обнимает землю,
взлетает вверх,
растревоженный беспокойным ревнивым ветром.
Она дышит так, словно где-то стоят часы,
и прекрасный миг, самый лучший — не минет, пойман,
она дышит так, как по векам проходят сны,
как проходят реки по разноцветущим поймам.
Джаз живого вдоха,
выдоха грустный блюз,
я все слышу,
в эту долгую ночь повторяю:
я люблю, люблю, Господи, я люблю
сей огромный дар
ее крошечного дыхания.

Аль Квотион

О сколько дней мы шли своей дорогой,
о сколько лет мы верили в себя,
а только боги
клали нас на ноготь,
все отбирая,
отбирая все и вся.
Смотри, мой друг, над городом сегодня
лежит не небо, там лежит письмо.
Прочти его,
пусть письма старомодны
и сумасбродны,
но прочти его.
По букве, может,
может быть, по звуку
галдящих птиц,
обрывистых ветров.
Прочти его, скрывая близорукость,
в нем очень много самых главных слов,
о том что мы прошли свою дорогу,
о том что мы так верили в себя,
о том что мы с рождения парного
как соль земли — стирали соль со лба.
Прочти, что слезы — редкие, скупые,
вот в этот миг — есть слезы о добре,
и ангел расправляет свои крылья
над городом,
над миром,
в серебре…

Аль Квотион

Я долго вынашивал эту мечту — поехать в южную Африку. Я даже точно знаю, какой жаждой, каким внутренним поиском я был движим в этом стремлении. Это было желание убежать от цивилизации, оказаться среди таких людей, для которых прочное жилище и твердая рука важнее всех книг, всех наук, все мировых вопросов и высоких нравственных ценностей. Для которых это не просто важно, а значимо и актуально именно сейчас. В голую почти первобытную жизнь, лишенную мишуры европейской «современности».

Сперва я хотел поехать в Кению. Это было уже почти готовое решение, но жена, опасаясь за мое здоровье, страшась малярии, желтой лихорадки и других гуляющих там болезней, выступила резко против. В последний момент, за день до покупки билетов, я пошел на компромисс и согласился на ЮАР. После долгого пятнадцатичасового перелета я вышел из аэропорта Кейптауна в совершенно европейский, цивилизованный город. На такси доехал до отеля, подключил вай-фай в номере, проверил почту, выглянул в окно и посмотрел на город. Это та Африка, которую я ждал? Каким дураком я был! Наверное, своими нелепыми мечтаниями я поставил себя на место тех иностранцев, убежденных, что в России по центру Москвы ходят медведи, все укрыто снегом, а население — обязательно в валенках и обязательно с водкой. Ну кто мне сказал, что Африка должна была остаться такой, какой была, возможно, десятилетия назад. Приключение, конечно, вышло на славу, не могу сказать ничего плохого, но все же это было совсем не то, чего я так искал, к чему стремилась моя душа. В моем номере на столе лежала книга. Поэзия. Шекспир. Я взял ее в руки и подумал, что никогда уже не смогу убежать от этого. И есть в этом какой-то рок, фатум, неизбежность.

Я гулял днем, вечером возвращался в номер, читал тот самый том Шекспира или работал за ноутбуком. Жизнь не изменилась. В то же самое время по Кении, где я должен был находиться сейчас (если бы не моя благословенная жена со своей заботой и волнением), шла страшнейшая засуха. Здесь - я стоял у окна и читал поэзию. Там, совсем рядом - от жажды умирали люди, лишая мир каких бы то ни было признаков "цивилизованной современности".

Аль Квотион

Да брось, да ну, да неужели
пойдешь?
Уже два ночи, верно.
Но кипень щек твоих и вены
во мне находят образ гжели,
останься, рано уходить.
Нам рано спать.
Нам краны в кухне
уже накапали сюиту.
Я телом, о проспекты сбитым,
Тянусь к тебе, как в небо — муха,
как к лезвию — гермафродит.
Три ночи.
Я сказал, останься.
У этой ночи больше смысла,
Чем в пятилетках праздных выслуг.
Стяни с бедра ажурный стаксель,
Не вдавливай педаль души.
Мы только здесь и существуем.
Четыре. Пять. Еще не время.
Ты — жизнь.
Ты пахнешь моей спермой,
и я глаголю поцелуем:
«спят те, кто не умеет жить».

Александр Ноитов

Воздвигнув к окнам белый луч лица,
поймав глазами ночь (глаза чернеют),
она собой являет царство царств,
природу женщины, живущей — вечеряя,
но протянув вперед ладью руки,
благословляющей: мужей, сынов, всех разом,
всех нас — бедовых, крикнувших «руби!»,
всех нас — чумазых,
резанных и сказанных.
Я рядом с ней — как тень ее души,
и пусть поэт, но этого здесь мало -
она сейчас не мне принадлежит
и никогда мне не принадлежала.
Она сейчас,
она всегда права,
и потому особенно красива,
когда ложатся мягкие слова
в подсказанные осенью мотивы.

Аль Квотион

Не пиши ни слова об осени, это слишком вторично,
ну а если желтая грусть захлестнет по полной,
измени тематику,
тактику,
напиши о физическом,
напиши, что любое кладбище — это город.
Даже много больше города -
поколения,
населения,
наше будущее неизменное место жительства:
панибратский отдых — пепел к пеплу с наистарейшими,
деревянное и непрочное домостроительство.
Напиши о подземном городе, о его отчуждении,
напиши, что размытый грунт — для иных черепица,
то есть ту же смертную грусть в пяти предложениях
без намека на эти прелые жухлые листья.

Аль Квотион