Когда устанешь ты — и я устану,
войду в тот дом, где год за пять прошел
и выпью солнце залпом из стакана,
укутав город в сумеречный шелк.
Собьется сердце. Пусть оно собьется,
пусть стукнет в ребра словно в первый раз.
В твоем стакане нынче тоже солнце,
так пей до дна и гасни, как я гас.
Мы друг за другом вечно повторяем,
мы друг за другом ловим каждый шаг.
Но если есть нам счастье, дорогая,
не жаль всю жизнь за счастье то отдать,
не жаль ни плачей, ни сердечных сбоев,
не жаль снегов на мертвой мостовой,
но жаль тебя, когда совсем босою
уходишь ты из дома своего.

Аль Квотион

Твои чувства крошечны — муравьи на замшевой коже,
твои мысли огромны — их вершины покрыты снегом,
рассказать, что из этого делает нас похожими?
Твои чувства — капельки, падают в руки с неба.
На твоей футболке вышиты тексты песен,
я ее ношу, когда в сердце предельно тихо,
это музыка в форме тела, и это весело -
твои песни пахнут причудливо — облепихой.
На твоем рукаве есть пятнышки темно-синие,
от чернил из ручки или, возможно, моря,
от большого моря — больше любой пустыни.
Я целую пятнышки эти, и ты покорен.
Твои чувства крошечны. Мысли, мысли огромны!
Твои чувства — у моря раковины, жемчужины.
Я шепчу в пространство нашей бесцветной комнаты:
подари мне чувства — крошечные
и нужные.

Алина Лён

Писать - не значит петь.
Писать - плевать в бумагу,
писать - плясать на трупах убитых тобой дней.
И получить в конце - "отбегался, писака,
бесстыжими ногами по внутренней войне".
Согнув былой хребет в постылую окружность
и смяв в себе зеленый душевный пластилин,
я выпучил слова, как будто это нужно,
как будто это может кого-нибудь спасти.
Да боже, бред какой!
Здесь не спасенья ищут,
а дозы новой суммы подкожного рубля.
И пусть уже другие скребут пером по днищу,
расплачиваясь жизнью.
Другие, пусть не я.
А я пойду куплю весь трафарет безумий,
примерю на себя.
Мне, кажется, идет.
Мне, кажется пора к последнему костюму
загаженной земли, забитой в полулед.
Другие пусть бегут нагими по траншеям
бессмысленной надежды, стреляющей в упор.
Другие пусть живут и подставляют шею
под падающий с неба, дождящий всем топор.
А я уже забыл с каким лицом реальность,
где Данко, божий олух, на органы пошел.
А я уже не здесь.
Все дальше, дальше гласность.
И боли странно нет,
и свет так чудно желт.

Александр Ноитов

Ее слова — вот здесь, в письме искомканном,
ее слова — фонарная гирлянда
на улице ночной, где кто-то коротко
и тихо вскрикнул, красным снегом падая.
Ее слова — формальная бессонница,
на первый взгляд — бессмысленная связка,
но в них стоит забытая любовница
под неумытой типографской краской.
И ножницы в руке, и злость колышется,
и безработица беззубая, голодная,
так прижимает, что любовнице не дышится,
но вспоминается — он был, да бросил сходу.
Держал в руке, а после, словно лампу, выключил,
забрал ключи, спустился по ступенькам.
Ее слова — осталась только тысяча
рублей. И годы темного старения.
В ее словах она сжимает ножницы
и ночью, освещенная словами,
на улице ложится и корежится,
и мажет снег, как тушью, волосами.
А если не краснел под ней тщедушный
лежалый снег, ее слова — припадок,
тогда они — апостолы грядущего
и мне страшна безумная их правда.

Аль Квотион

Он пытается быть живым ровно в той степени, чтобы на день рождения получать ненужные открытки от незнакомых пользователей соц.сетей, как-то попавших в список друзей и в указанный день получивших уведомление; чтобы, расплачиваясь в магазине, пожелать хорошего дня кассирше и уйти, не дождавшись ответа; чтобы ограничиваться в общении со знакомыми стандартными заученными фразами, не вдумываясь в них ни на секунду; чтобы, заказав такси, сесть на заднее сидение и полностью исчезнуть в симбиозе темноты вечернего города, мелькания огней и музыки в наушниках, не чувствуя себя ни виноватым, ни обязанным поддерживать беседу со скучающим шофером. То есть он пытается быть живым именно в той усредненной степени, чтобы остаться предельно незаметным, чего никогда не удается слишком живым или слишком мертвым — и те, и другие всегда привлекают чрезмерное внимание, к которому он совершенно не готов. Из всей огромной потенциальной жизни ему хватает пары довольно прибранных комнат, в которых он танцевал, плакал, занимался любовью и читал книги, в которых каждое его переживание впечаталось в стены, заползло под обои, забилось между ворсинками ковра, пропитало собою вещи и воздух, став чем-то немыслимо вечным и легко возрождаемым для повторения — достаточно всего лишь вдохнуть поглубже витающий здесь призрак настроения, и вся сущность моментально отзовется на прошлые мысли и чувства, которых, как ему кажется, не так уж и мало. Он смотрит из окна на людей, верящих, что они еще меняются, что они еще способны измениться, и думает, что будет с этими людьми, когда они сперва дорастут до самих себя (если они молоды), а потом и до понимания, что годы проходят, а они остаются теми же и, скорее всего, это все — их предел, финальная точка, теперь уже полностью законченная картина. Он внимательно смотрит на людей, потому что каждый из них невольно является неоспоримым подтверждением его собственной завершенности, смертности и заменяемости. Он ведет понятный только ему счет, а потом пишет — баллада о четырнадцатом человеке, о двадцать третьем, о тридцать седьмом, но в конечном счете пишет баллады только о себе, никого не обманывая, считая личностную индивидуальность — одним из больших мифов человечества. Он сам — сорок восьмой или пять-миллиардов-третий человек, посвятивший свои силы тому, чтобы удержать собственную жизнь в нужной степени — ультимативное заявление о том, что со всеми нами что-то не так. Но разве можем мы иначе?

Аль Квотион

Такая, видимо, работа — в печи стиховье ворошить.
Мы безвоздушные пилоты,
татуировщики души.
Из слов плетем свои рисунки,
своих детей,
свои дома,
пока не сплюнет кто-то: «Сукин...!
Подумать только, как сказал!»
Пока не вздрогнет чье-то сердце,
не заживет так широко,
что от него уже не деться,
что от него уже светло,
и солнце внутреннее жарко так разжигается внутри,
что всей Земли зеленый шарик
сквозь бездну космоса горит,
и свет зовется человеком.
Земля, твой образ раскален:
там где-то тысячи младенцев в руках у тысячи мадонн,
там где-то тысячи поэтов идут по мути городской
с такой немыслимой любовью,
с такой работой непростой.

Аль Квотион

От первого будильника и кофе с молоком,
едва вздохнув и выдохнув, срываюсь, как в пролет,
в кружение, в верчение, в биение ключом
секунд, минуток, часиков. В большой водоворот,
который как бы жизнь моя, но как бы и не жизнь,
ни радости, ни мудрости (да мне и не с руки)
лишь только в спину окрики: борись, терпи, держись,
лишь только в спину окрики — признанье и плевки.
И женщина, как компас мой (ах, как она болит,
как кровоточит песнями, как жалится об ложь,
как по следам идет за мной по всем кругам Земли).
Кричи, безумствуй, ангел мой. Кричи и тем спасешь.
А жизнь проходит быстрая, а жизнь (замри, замри,
пожалуйста, пожалуйста, боюсь, мне не успеть!),
проходят жизнь и женщина, я становлюсь старик,
а дальше что-то тихое, похожее на смерть.
Через ступеньки прыгаю (скорее, на износ),
схватив рукопожатие, как муху на лету,
и словно ту же муху я гоню взашей вопрос:
куда бегу так слепо я?
куда же я бегу?

Аль Квотион

Едва рассветало. И было так рано,
что думал — да я не встану,
но в дверь постучали — тревожно и рвано,
нечаянно и обмануто.
Открыл — там туманы, глаза и осанка,
тревожная грустная тайна.
Пришла самозванно, представилась Анной
и мне показала раны.
Ах боже мой, девочка, кто так с тобою?
Глаза стекленели и стыли.
Стояла она и казалась пустой,
пустой, отвлеченной, бессильной.
Но в той пустоте было столько от Бога,
от радости и печали -
я руки ее целовал на пороге,
и руки ее звучали.
Едва рассветало. А в свете дрожала
покрытая ранами вера.
Не Анна — Осанна, молитва о каждом
стояла в то утро у двери.

Аль Квотион

Я смотрю, как ты куришь мысли за барной стойкой,
как ты моешь ликером язвы своих пустынь,
из тебя размножается тьма,
на отростках коей,
по лиричной идее, должны были быть цветы.
Но их нет, только тьма.
И я вижу предельно ясно,
как ты тянешь ее ко мне, разогнув свой рот
в рыболовный крючок,
как цепляешь приманкой счастье.
Да плевать, ловлюсь.
И стекаю со стойки - под.
Я не помню имени.
Есть ли у проституток
имена?
Неважно.
Ты тень, ты полночный джаз,
но я сплю с тобой.
Хотя тело твое - конструктор:
черный латекс,
неровный шов
и стальной каркас.
Жажда быть хоть с кем-то, по сути, тюрьма и клетка.
Безымянная, ты кричишь горловое: "да!".
Я шепчу в этот мокрый крик:
"я люблю тебя, детка,
я люблю, я люблю...
Оставайся со мной навсегда".

Александр Ноитов

Человек совпадает сам с собой, к сожалению, всего несколько раз в жизни. Порой — всего один раз. Так бывает, к примеру, когда семнадцатилетняя девушка вдруг открывается миру в полный рост, влюбляется каждой порой, каждой молекулой, летает на встречи с друзьями, подмигивает юношам на танцах, живет так, будто весь мир — для нее, а потом вдруг угасает. В двадцать пять находит более молодую подругу и погружается в ее (уже чужую) жизнь. В сорок три натягивает молодежные джинсы, перекрашивает волосы, силясь реанимировать прежние озорство и азарт. В шестьдесят семь проваливается в воспоминания о юности, хоть как-то пытаясь вернуть то время, тот его короткий отрезок, когда она совпадала сама с собой — настоящей, внутренней — вплоть до счастья. Или неуверенный растерянный молодой мужчина (о которых говорят «непутевый» или «неудачник»), слишком резкий с девушками от внутренней борьбы, хватающийся за любые проекты, задумки, не умеющий остановиться на чем-то одном, все больше путающийся в жизни, снедаемый осознанием собственной словно бы ирреальности в мире, полной нереализованности, доходя до отметки семьдесят один — вдруг успокаивается. Словно бы, как в яму на лихой трассе, падает — сам в себя. И становится именно тем, кем должен был быть всегда. Становится правильным. Даже черты его лица, непривлекательные в молодости, ближе к старости вдруг делают его красивым. А неуверенность становится плавными осторожными движениями, взвешенными и тайно любимыми. Мужчина обретает покой. Совпадает. Окупает и свое рождение, и смерть — разом и с процентами. К сожалению, такое совпадение с самим собой в жизни случается редко. Иногда — только раз. А иногда — не случается вовсе. И потому нам так всего мало, и потому нам так сильно хочется найти нишу, в которую мы попадем, как фрагмент мозаики — ровно вдоль линии скул, по форме ладоней, по очертаниям внутренних демонов и ангелов. Попадем и скажем: «Да. Теперь я там, где должен быть. Теперь я тот, кем должен быть.»

Аль Квотион

Дорогая моя, я сегодня пишу со дна -
океан закрывает небо и льется через,
и сквозь толщ воды ничего уже не видать,
я пишу тебе,
хотя ты стоишь в полуметре.
Дорогая моя, водолазам, таким, как мы,
ни к чему скафандры, хватает и голой кожи.
Дорогая моя, там над нами шумит камыш,
там над нами большие лодки чердачных лоджий.
Дорогая, не бойся, дельфины поют в ушах,
голоса их все тоньше, тоньше,
но это к счастью.
Дорогая моя, ты отчетливо хороша,
ты танцующая под водой,
ты моя гимнастка.
Дорогая моя, слишком поздно теперь бежать,
слишком поздно пытаться всплыть и коснуться солнца,
ты уже безумна,
и я уже пьян и шал,
а вокруг океан то качнется,
то содрогнется.
Дорогая моя, будем жить изо всех аорт,
целовать друг друга: в ключицы, в ладони, в плечи.
Кислород закончился,
осталась одна любовь,
и на ней мы с тобой протянем любую вечность.

Аль Квотион

Я хочу взять электрогитару, разорвать юбку,
сделать что-то большое — открытие или окрылие
в поэтических строках каждой немой буковки,
посмотреть на прошлые дни, удивиться «было ли?».
Я хочу очень громко и ярко идти по улице,
да почти гореть, если будет не слишком сыро,
голубыми кроссовками чутко и остро чувствовать,
как земля совершает круг, для людей солируя.
Соблазнительно одеваться и быть нетронутой,
разузнать всю истину и не сказать об этом,
я хочу, чтобы в волосах моих жили вороны,
я хочу положить за пазуху птичьи клетки.
И дышать так много, что легкие станут парусом,
вместо ветра поймают твой восхищенный возглас.
Я хочу стать новой — мудрой, свободной, взбалмошной,
чтобы больше не быть «маленькой женщиной возле».

Алина Лён

Упадешь — и все тут, не зови,
втопчут — не найдешь себя, братишка.
На локтях поднимешься с земли,
плюнешь людям грязью, в рот набившейся,
и захочешь бросить все к чертям,
да каким чертям все это нужно -
этот мир, разбитый пополам,
это горе-горькое над кружкой.
Что тогда? Ну, ствол приставь к виску
и задумайся, когда тебя не будет,
кто с таким же трепетом листку
ручкой перескажет свои будни.
Кто девчонку встретит у дверей?
Тоже заблудилась ведь, пропала,
тоже зааукалась ничьей.
Жалко эту девочку? Да, жалко.
Да, придут другие, не сердись,
солнце раскопают из-под смога,
смогут и стихи сложить на лист,
только быть тобой они не смогут.
Ну куда нам торопиться, брат?
Сколько раз успеем душу вывернуть.
Пулю головой легко поймать,
да потом ее уже не выронить.

Аль Квотион

Когда-то давно ей говорили, что настоящая жизнь начнется тогда, когда все опостылеет. Теперь, достигнув возраста неопределенная-женщина-за-сорок, она повторяет это мне. Что так и должно быть, что только так правильно. Что серьезные и настоящие отношения начинаются тогда, когда секс стал одним из привычных бытовых дел, домашней обязанностью наравне с чисткой зубов или мытьем полов. Нет, он все еще приносит удовольствие, но уже является заученным набором движений для достижения конечной разрядки. Когда разговоры провисли паузами — не напряженными, а просто пустыми — все сказано уже давно. Она называет эти паузы молчаливым пониманием друг друга, зазубренностью до полной потери необходимости что-то говорить и вообще как-то контактировать с партнером. Когда татаро-монгольская орда мелких незначимых ссор раз за разом совершает нашествие на совместную жизнь, полную вялотекущего недовольства друг другом по мелочам, но в принципе контролируется выплатой дани — поиском оправданий (чаще — самооправданий). Она называет это школой жизни. Иногда мне кажется, что она сама чувствует собственную жизнь затянувшейся хронической болезнью, но не зная лекарства, пытается найти в ней хоть какой-то смысл, с такой настойчивой жадностью уверяя меня в правильности и необходимости всех симптомов, с какой, вероятно, когда-то давно некто, загнанный в тот же тупик, убеждал ее. Теперь она смогла убедить в этом даже себя. Она уверена, что отказ от подобного образа сожительства с вечным самокопанием ради поиска того, что можно хоть как-то отдаленно охарактеризовать если не любовью, то дружбой, стабильностью, порядком или комфортом — бескомпромиссный эгоизм. А я уверен, что я эгоист.

Аль Квотион

Свобода слова в сумме с сетевой доступностью информации в конечном счете превратили слово в проказу. Не имеющую вакцины, передающуюся воздушным путем. Сметены все фильтры, каждый из нас уже стал вирусом. Я читаю блог молодой поэтессы вафельно-ломкого вида. Она пишет: "живи мышлением в короткой юбке во имя себя, плодись отпрысками с синдромом селфи и не ешь фрикадельки на ночь". С этих слов начинается пандемия. Появляются репосты-разносчики инфекции. Мозг червится паразитами. Черт, мне нужен новый вербально-текстовой презерватив, я чувствую себя завсегдатаем зараженного сифилисом борделя.

Александр Ноитов

На берегу Аравийского моря живут маленькие светло-песочные крабики, не больше монеты. Они роют норки, прячутся в них от набегающей волны, размывающей берег, роют снова и снова, снова и снова, а волны так и не заканчиваются, разрушая их жилища. Я лежу на песке, наблюдаю эту возню и думаю, что если бы у крабиков была религия, то это была бы вера в Великое Замирание Океана. Вера в грядущий день, когда новая волна застынет мокрым массивом, не коснувшись песка, и тогда закончится бессмысленный, бесконечный труд, изначально обреченный на уничтожение. Закончится песчаная сансара, неподъемная, однообразная, заочно проигранная война с настоящим. Я тоже лежу на берегу, я тоже темно-песчаного цвета, я тоже рою свои норы, раз за разом наблюдая их гибель. Мы почти похожи с этими крабами — мы одинаково вслушиваемся в волны и строим свои жизни из песка. И на протяжение многих веков у каждого из нас, краба или человека, вера в свое собственное Великое Замирание Океана, чьи волны никогда, никогда не останавливаются.

Аль Квотион

Ну, давай по яду. Там такая морозь,
что идти до дома — как идти по лимбу:
ни одной дороги, и весь мир, как вспорот -
в кухнях трутся липы, в окна бьются рыбы.
Так давай по яду, нам сегодня можно,
пусть весь двор за дверью голосит гундосо:
в честь чего так важно, почему так сложно,
как вас жены терпят, где вас черти носят.
Это лишь искринки маленькой лампады,
той, что за глазами — знать, и глаз в избытке,
так давай по яду до самораспада,
что еще осталось нам, двум недобиткам,
двум недопоэтам, двум друзьям веселым,
разменявшим жизни на клубки из шерсти -
думали, что свяжем, да остались голы,
да остались рваны, чем уже ни шейте.
Вот и яд.
И хватит.
Ну, бывай, родимый.
Эх, а ведь напели не скажи, что мало!
Помнишь, как мы пели?
Как же не-га-си-мо!
Как же, помнишь?! Как же…
Все.
Отхолодало.

Аль Квотион

Все что в мире есть, есть у нас внутри,
не додумаем даже малого.
Я вхожу в твой дом, как в страну — турист,
и стихи посвящаю, как жалую.
Но поэзия — это «роман с ключом»,
ты в ней вся — без ужимок, без лифчика,
если даже эта строка — плечо
под рубашкою светло-сливочной.
Да глаза твои — лишь линейка слов,
ни морей в них, ни звезд навешенных,
только связка слов: «я любить готов
твои пристально-злые, женщина».
Но коль скоро поэзия — это ты,
разве чуточку более гласная,
то ее выбираю в свои кресты,
назначаю сестрой и пассией.
Так прости за то, что с тебя списал
эти буковки, эти точечки,
посмотри, я с букетиком — в книжный зал,
я женился вчера на почерке.

Аль Квотион

От мороза ты красно-белая,
бескаркасная и тягучая.
Хочешь, крылья тебе приделаю
и подкину летать над тучами?
Станешь птицей ли, станешь инеем,
сохранишь на пологом облаке
это длящееся сожитие,
созвучание наше долгое.
Но ведь в руки обратно просишься,
и в руках — удивленно-мягкая,
словно сделанная из перышек,
из пушистых снегов,
из бумаги ли -
ароматная,
аккуратная,
подставляешь под губы маковку
с гибкой ласкою,
светлой радостью,
падшим ангелом,
падшим яблоком.

Аль Квотион

Все предельно просто: ты находишь окно в своем катастрофически жестком и напряженном графике, пусть оно будет между основными его положениями (по совместительству основными же ценностями нашего общества) - сортиром и холодильником. Дальше ты генерал, ты захватываешь еду, она может пригодиться. После этого я беру голову кролика (да, она есть у меня), ты берешь свое либидо, и мы идем штурмовать зимний лес. Строим снежную крепость, обманным путем берем в подкрепление голодных плешивых белок, воюем. В какой-то момент я возьму тебя в плен, потом возьму еще раз в сугробе, мы отморозим задницы, но повеселимся. Так что хватай свои планы, детка, сворачивай их в гарпун, вызов брошен.

Александр Ноитов