Попытки заговорить и даже заклясть прошлое были и раньше:
Отказом от скорбного перечня – жест
Большой широты в крохоборе! –
Сжимая пространство до образа мест.
Где я пресмыкался от боли,
Как спившийся кравец в предсмертном бреду,
Заплатой на барское платье
С изнанки твоих горизонтов кладу
На движимость эту заклятье! (1967г.)
(Здесь, кстати, возникает и мотив сплетни, важный для нашего разговора «…Не мягче на сплетне себе постели, Чем мне на листве календарной…»). Но если в этом давнем стихотворении – попытка заклясть, заговорить боль, в «Августе» – спокойный отказ. Не прощение, которое подразумевает принятие и понимание, а отсечение прошлого, его, по сути, ампутация. Стоическая и трагическая подмена прощения-понимания. Спокойствие самоубийцы, сводящего последние счеты со своим прошлым. И в таком контексте две последние строки, с их «кинематографическим движением» читаются, как последнее эхо, «фантомные боли» на месте отсеченных конечностей. Еще раз вспомним Элиота:
Будущее – угасшая песня, Королевская Роза или ветка
Лаванды для тех, кому время раскаяния не наступило,
Засохшая меж пожелтевших страниц нечитанной книги.
И путь туда – путь обратно, путь вперед – путь назад.
Это трудно усвоить, но одно несомненно,
Что время отнюдь не целитель – больного уж нет…
(Четыре квартета, пер. С. Степанова)
Итак, «больного уж нет». И, как у Бродского, так и у Элиота, сразу после этой естественной смерти «больного» или насильственного отсечения прошлого,возникает мотив поезда:
…Когда тронется поезд и пассажиры займутся
Газетами, фруктами, письмами –
(Ушли уже и провожающие)
Проясняются лица
На сотню часов в усыпляющем ритме.
В путь, путешественники! Не бегство от прошлого
К жизни иной или в некое будущее;
Пока сзади смыкаются рельсы,
Вы – не те, кто отьехал
И выйдет на остановке;
И на палубе гудящего парохода,
Глядя на борозду за кормой,
Не думайте – «прошлое кончено»
Или же «все впереди».
В сумерках меж снастей и антенн –
Напевающий голос (поющая раковина времени –
Не для слуха и ни на каком языке) –
«В путь, о назвавшиеся путешественниками!
Вы не те, кто глядел, как удаляется гавань,
И не те, кто ступит на берег.
Здесь, меж берегов,
Пока время недвижно – поймите,
Что между прошлым и будущим не существует различий.
В этот миг – не бездействия и не деянья –
Подумается вот о чем: «В какую из сфер бытия
Направлена мысль человека,
Когда время ему умереть?» – вот единственное
(А время ему умереть – ежедчасно!),
Вот единственное, что плодоносит в жизнях последующих.
Но не желайте плодов!
В путь! О путешественники, о мореходы!
Вы, пришедшие в порт, и вы, чьи тела
Познали морской приговор.
Как бы там ни было – это назначено вам».
Насколько совпадают направления того и другого поезда? «В какую из сфер бытия Направлена мысль человека, Когда время ему умереть?» – вот единственное, что существенно для мысли Элиота. Бродский таких категоричных утверждений избегает. Он не полемизирует с «нахальным, прущим сквозь сферы, агонистом» (так, кажется, Бродский характеризует Элиота в одном из поздних эссе), он сосредоточен на собственной боли. Но голос его накладывается на голос великого англо-американца. Просто поэзия, эта «дама с огромной родословной», пробуждает вдруг, стоит лишь задеть пространство, множество, вторящих ей, голосов. Вот, пожалуй, и оправдание «кинематографичности», действительно ощущаемое нами движение в этом, казалось бы, намертво застывшем пейзаже.
«Пейзаж, способный обойтись без меня…»
После умозрительной гильотины «вчера», отсекающей поэта от его прошлого, а также от любопытных «нас», стихотворение делает короткую паузу, что бы взять дыхание, и вот:
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
Известному только поезду…
Вспоминается
ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ
«Вот она, наша маленькая Валгалла…»
Итак, две превые строфы Августа подводят нас к черте, за которой начинается абсолютный космический холод и где преркращается даже тот бег элементарных частиц по кругу, который как-то еще сходил за жизнь с ее «маленькими городами», и за поэзию, с ее «гигантским ускорителем». Selvaoscura“маленьких городов” довела нас до дна ада. Что же дальше?
Формула жизни маленьких городов начала первой строфы привела нас к формуле смерти конца второй. Две первые строфы Августа неудержимо стремятся к полному исчезновению. Из небытия стихотворение вызывает теперь пожалуй только это «плюс впереди река», хоть и развенчанное поэтом, однако оставляющее нам призрачную надежду.
Разделаться со своим будущим оказывается так же непросто, как и со своим прошлым. Посыл этой строки, этого будущего, этой надежды оказывается слишком сильным, настолько, что позволяет продолжить стихотворение.
Новая жизнь
Вообще говоря, начиная с третьей строфы, начинается какая-то иная жизнь стихотворения (жизнь после смерти?). Все предыдущее наше путешествие мы совершили вместе с автором, не выходя, вообщем, из его комнаты. Но теперь, мы как будто переступаем некую черту.
Можно сказать так – третья строфа есть знаменатель первых двух, итог под подведенной чертой. А можно и так: взгляд автора, обозревавший до того свое прошлое и настоящее, устремляется теперь в близкое будущее. А, может быть, автор делает незаметный шаг в зазеркалье, и уже оттуда, из зазеркалья, оборотившись, обращается к нам с последним своим назиданием?
Запертые в жару, ставни увиты сплетнею
или просто плющом, чтоб не попасть впросак.
Загорелый подросток, выбежавший в переднюю,
у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах.
После всего предыдущего грандиозного дефолта, обвала прошлого и будущего, начало третьей строфы, кажется приводит нас «в чувство», возвращая в настоящее: «Запертые в жару, ставни увиты сплетнею…». Если бы не предшествующее этой строке развоплощение и не эта внятная «сплетня» в конце строки, она могла бы показаться вполне безобидной. Но чем больше в нее вчитываешся, тем тревожней становиться, так, что, наконец, мороз начинает продирать кожу. Ибо то чувство, в которое приводит она, есть, кажется, чувство…
Но прежде обратимся к элегии 1988 года, где встретимся со многими героями «Августа»:
Постоянство суть эволюция принципа помещения
в сторону мысли. Продолженье квадрата или
параллелепипеда средствами, как сказал бы
тот же Клаузевиц, голоса или извилин.
О, сжавшийся до размеров клетки
мозга комната с абажуром...
и далее:
Эволюция – не приспособленье вида
к незнакомой среде, но победа воспоминаний
над действительностью. Зависть ихтиозавра
к амебе. Расхлябанный позвоночник
поезда, громыхающий в темноте
мимо плотно замкнутых на ночь створок
деревянных раковин с их бесхребетным, влажным,
жемчужину прячущим содержимым.
Эволюция этих строк, это, во-первых – переход вещей в мысль и слово (возвращенье к началу?), а во-вторых – победа «воспоминаний над действительностью», что, в данном контексте, есть, все-же, хоть и своеобразная,победа жизни над смертью (более живого над менее живым). Эволюция (она же – Время) есть «расхлябанный позвоночник поезда», путь которого от изначальной «амебы» до, почти уже вымершего, «ихтиозавра». Однако «плотно замкнутые на ночь створки», мимо, что называется, эволюции, скрывают-такисвою таинственную «жемчужину», неподвластную ей…
Поэт, этот «заходящий иногда дальше, чем он расчитывал, чем ему даже хотелось бы», индивидуум - как бесконечный вектор, ненасытный, не способный остановиться в своем познании. Трагическим (и неизбежным, наверно) образом, познание это у Бродского –познание смерти. Если у Пушкина (воплощенное равновесие!) «на каждую серьезность есть щелчок по лбу и на каждую шутку леденящая душу серьезность» (акад. Свасьян), ибо он «не жертва крайностей, а господин над ними; ни одну из них не воспринимает он всерьез и ни одну в шутку»(он же), то Бродский, кажется, слишком
Памятник лжи
Поэтому быстро смеркается…
Смеркается быстро, вероятно, потому, что апокалиптический подросток этот, говоря поэтически, загораживает нам солнце, нашу надежду, наше настоящее и, естественно, будущее. Здесь нотариальный стиль резко обрывается, что бы уступить место последнему вдохновению, последней песне птички:
…Вечер обычно отлит
в форму вокзальной площади со статуей и т.п.
Поездиз первой строфы наконец, к концу последней, достигает своего вокзала, а на то, что это за вокзал, указывает словечко «отлит». Из чего может быть отлит вечер? Очевидно, из расплавленного закатного солнца…
Вспомним, как когда-то поэт встречался со своим старением: «черный прожектор в полдень мне заливает глазные впадины…» - то был полдень. На закате солнце - последний собеседник поэта - отлито в форму вокзала. Вокзал – последняя станция, род эмпирея, врата рая, чья привокзальная площадь – его гипотетическое начало… На ней поэта встречает «статуя», да и могло ли быть иначе?
Теме статуи (памятник, монумент, бюст) в поэтике Бродского можно было бы посвятить отдельный фолиант. Но на то и поэзия, сей «гигантский ускоритель сознания», что бы вмещать фолианты в единую строку. И поскольку концу естественно обращаться к своему началу, обратимся и мы из последнего его «памятника» к «памятнику» первому. Его, насколько я помню, мы находим в 1960 году и это, ни что иное, как«памятник лжи».
Поставим памятник
в конце длинной городской улицы
или в центре широкой городской площади,
памятник,
который впишется в любой ансамбль,
потому что он будет
немного конструктивен и очень реалистичен.
Поставим памятник,
который никому не помешает.
У подножия пьедестала
мы разобьем клумбу,
а если позволят отцы города, --
небольшой сквер,
и наши дети
будут жмуриться на толстое
оранжевое солнце,
принимая фигуру на пьедестале
за признанного мыслителя,
композитора
или генерала.
У подножия пьедестала -- ручаюсь --
каждое утро будут появляться
цветы.
Поставим памятник,
который никому не помешает.
Даже шоферы
будут любоваться его величественным силуэтом.
В сквере
будут устраиваться свидания.
Поставим памятник,
мимо которого мы будем спешить на работу,
около которого
будут фотографироваться иностранцы.
Ночью мы подсветим его снизу прожекторами.
Поставим памятник лжи.
«Статуя» – та точка, к которой стремится, в которую упирается все стихотворение – полностью развенчана. Ей отказано не только в каком бы то нибыло величии и смысле, но даже и в праве точки как таковой оканчивать. Ибо за ней следует это совершенно ерническое «и т.п.», которое, в конце концов, упокаивается в «отсутствующей толпе», этом последнем клире «статуи». (Вспомним здесь пушкинское: «Слух обо мне пойдет по всей Руси великой и назовет меня всяк сущий в ней язык…»).
Статуя – образ, конечно, собирательный (это и привокзальный памятник тирану, какмыслит Антон Желнов, в частности), однако, в конце концов, статуя у Бродского – это образ бессмертия, как таковой.Застывшее время упирается в точку вечности, которая сама есть не более, чем тупик: «По утрам, когда в лицо вам никто не смотрит, Я отправляюсь пешком к монументу, который отлит Из тяжелого сна. И на нем начертано Завоеватель Но читается как «завыватель». А в полдень – как «забыватель» (Элегия,
«…Как тупику соседствует пространство»
Музы Сицилии, петь начинаем важнее предметы!
Вергилий, эклога 1V
Михаил Крепс в книге «О поэзии Иосифа Бродского»делает одно справедливое замечание о том, что Бродского пугает не ад, (к которому он, в сущности, уже на земле как-то притерпелся), а Рай. Рай всегда ассоциируется у Бродского с тупиком. Теме этой так же можно было бы посвятить отдельное исследование, но мы снова ограничимся лишь первым сидетельством, которое находим в юношеских дневниках: «Рай это тупик». Ладно, скажем мы, этосуждение выросшего в атеистическом обществе юноши, понятное вообщем (и даже глубокое). Но вот, эссе о Цветаевой, написанное в 1981 году,и снова: «Рай - это тупик души», или, немного подробнее, в эссе «Катастрофы в воздухе»(1984 г):
«Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идет; ибо за Раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно с уверенностью сказать, что Рай – это тупик; это последнее видение пространства, конец вещей, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, разве что в чистый Хронос – всвязи с чем вводится понятие вечной жизни. То же не самом деле относится к Аду; по меньшей мере, в структуре у этих вещей много общего. Бытие в тупике ничем не ограничено, и если можно представить, что даже там оно определяет сознание и порождает свою собственную психологию, то психология эта прежде всего выражается в языке».
И здесь уже можно сказать – судьба. Известно, что глубоко одаренные люди часто в очень юном возрасте формулируют основы своего мировозрения, всю последующую жизнь лишь уточняя, углубляя и развивая его (это с точки зрения человеческой жизни 20 лет и 60 – большая разница, с точки зрения вечности – она совсем иллюзорна). Здесь либо какая-то трагическая абберация, либо предчувствие духом своей судьбы. А ещё вернее – предчувствие судьбы культуры ее пророком. Ведь с точки зрения культуры, рай – это, действительно, «конец перспективы». И конец всесильной человеческой логики в том числе. Действительно, в эту дантовскую слепящую точку эмпиреясходятся все вещи мира, здесь конец динамики, здесь - Абсолют, здесь «изнемогает высокий духа взлет» и спешит назад, в круговорот мира: «ты Бога облетел и вспять помчался». Рай, действительно, в таком случае можно представить себе как место, в котором бессмысленно бродят золотые истуканы, достигшие полного удовлетворения и совершенства…
Однако, если это и Рай, то лишь в представлении Люцифера. Ибо, никакой это, конечно, не рай, а лишь злая и жалкая пародия на него. И грешно винить поэта, когда вся западная схоластикаутверждает именно такой взгляд на вещи. А значит, и вся современная западная культура (родина которой – Христианство) выросла из такого понимания Рая. Даже Дант при всей глубине и мощи его мысли, крайне рационален в своих построениях. И прав М. Лозинский (переводчик «Божественной комедии») утверждая, что «средневековый Данте, воспевающий иерархически-стройный чин Вселенной, сам ломает изнутри это величавое здание, где всё зиждется на гармонической соподчиненности Высшей Воле. Его неукротимый дух первый преступает заповедь смирения. В своей законопологающей поэме он славит свободного человека, не терпящего оков» (М.Лозинский, Данте Алигьери).
Действительно, из всякого совершенства следующий шаг – только вниз, либо взлом этого самого совершенства. Но дело тут не только и не столько в «великой гордыне» великого флорентийца. Дело в том, что никакие рациональные рамки закона для человека, так, как задуман он Богом (как Его образ и подобие), действительно не существуют (как не существует для человека и самого совершенства, вернее само совершенство, это и есть - вечное к нему восхождение). И «неукротимый дух» человеческий будет снова и снова взламывать любые построения рассудка, любые «суммы теологий», или даже «суммы действий и поступков», поскольку никакими суммами никогда не удовлетворится. Интуиции, влекущие Данте, Шекпира, Пушкина, Бродского – глубоко верны: человек абсолютно свободен и свобода эта выше и вернее любых формальных законов, ибо дарована человеку Самим Богом как главное условие его бытия. «Творя человека, Бог творит, прежде всего, иную свободу» (Вл. Лосский, «Мистическое богословие») и никаким творцам иных законов и законодателям иных совершенств (начиная с люцифера), духовную свободу эту у человека не отнять, пока сам он свободно не отдаст ее за очередную чечевичную
[показать]Кем был Иисус Христос?
![]()
Музыка космоса / Don Davis & Frank Hettick +
[232x180] |
Кто диктовал историю о чайке? Контакты с неведомым
[240x166]
О некоем голосе, который однажды произнес загадочные слова: «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», — рассказывал американский писатель Ричард Бах. Туманным утром, будучи совсем молодым, он прогуливался по берегу калифорнийского канала Бедмонт Шор, и когда прозвучала эта фраза, что-то заставило его, профессионального летчика и малоопытного любителя словесности, поспешить домой, сесть за письменный стол и начать запись некоего видения, которое воссоздавалось перед его внутренним взором наподобие киноленты.. ...
АМОН ХНУМИТ ХАТ ШЕПСЕТ
[600x382]
[450x600]АМОН ХНУМИТ ХАТ ШЕПСЕТ. часть 2.
[600x390]
[600x469]ХАТШЕПСУТ, часть 3, заключительная
[600x450]
[444x600]
[495x600]
ШАМБАЛА СИЯЮЩАЯ Николая Рериха
-Лама, расскажи мне о Шамбале!
- Но ведь вы, на Западе, ничего не знаете о Шамбале и не хотите знать. По всей вероятности, ты спрашиваешь лишь из любопытства, и напрасно произносишь это священное слово.
[480x272]
-Лама, я не случайно спрашиваю тебя о Шамбале. Повсюду люди знают об этом великом символе под различными названиями. Наши учёные собирают каждую искорку об этом замечательном царстве. Чома де Кёрёш знал о Шамбале во время своего длительного посещения буддийских монастырей. Грюнведель перевёл книгу известного Таши-ламы, Пелден Еше, о «Пути в Шамбалу». Мы чувствуем, что под сокровенными символами скрыта великая истина. Воистину, ревностный учёный жаждет узнать всё о Калачакре.
-Так ли это, ведь некоторые из ваших соотечественников оскверняют наши храмы? Они курят в наших святилищах; они не только не понимают, но и не хотят почитать нашу веру и наше учение. Они насмехаются и издеваются над символами, значение которых они не могут постичь. Если бы мы посетили ваши храмы, мы вели бы себя совершенно иначе, потому что ваш великий Бодхисаттва, Исса, воистину возвышенный дух. И никто из нас не стал бы осквернять учение милосердия и справедливости.
-Лама, только полный невежда и глупец стал бы насмехаться над вашим учением. Все учения справедливости как бы сходятся в едином святилище. И никто, будучи в здравом уме, не станет осквернять священные места. Лама, почему ты считаешь, что основное учение Благословенного неизвестно Западу? Почему ты полагаешь, что мы, на Западе, не знаем о Шамбале?
-Лама, и на моём столе ты можешь найти Калачакру, Учение, которое великий Атиша принёс из Индии. Мне известно, что если высокий, уже подготовленный дух слышит голос, произносящий Калагия, то это есть зов в Шамбалу. Мы знаем, какой Таши-лама посетил Шамбалу. Нам известна книга настоятеля монастыря Утайшаня «Красный путь в Шамбалу». Мы даже знаем монгольскую песню о Шамбале. Кто знает, быть может нам даже известно многое, что ново для тебя. Мы знаем, что совсем недавно молодой монгольский лама издал новую книгу о Шамбале.
Лама изучает нас своим пронизывающим взглядом. Потом он говорит:
-Великая Шамбала далеко за океаном. Это могущественная небесная страна. Она не имеет ничего общего с нашей землёй. Зачем и почему вы, земные люди, интересуетесь ею? Лишь в некоторых местах, на Крайнем Севере, можно видеть сияющие лучи Шамбалы.
-Лама, мы знаем величие Шамбалы. Мы знаем, что это неописуемое царство реально. Но мы также знаем о реальности земной Шамбалы. Мы знаем, как некоторые высокие ламы отправлялись в Шамбалу, и что на своём пути они видели обычные физические предметы. Мы знаем рассказы о бурятском ламе, о том, как он был проведён через очень узкий тайный ход. Мы знаем, что другой пришедший видел караван горцев с солью из озёр на самой границе Шамбалы. Более того, мы сами видели белый пограничный столб одной из трёх границ Шамбалы. Потому не говори со мною лишь о небесной Шамбале, но и о Шамбале земной; ведь ты, так же как и я, знаешь, что Шамбала земная связана с Шамбалой небесной. И на этом звене оба мира соединяются.
[640x352]
Сергей Бодров (младший).
Сергей Сергеевич Бодров (27 декабря 1971 года — 20 сентября 2002 года) — российский режиссёр, актёр, сценарист. Исполнитель главных ролей в фильмах «Кавказский пленник», «Брат», «Стрингер», «Восток-Запад», «Брат 2» и «Медвежий поцелуй», ведущий телепрограммы «Взгляд» и проекта «Последний герой». Пропал без вести вместе со съёмочной группой во время схода ледника Колка в Кармадонском ущелье, где проходили съёмки фильма «Связной».
[показать]Еленина и Нибиру - вестник и суд
[289x400]
«Древняя история намного сложнее,
чем мы думает»
«Плохо, когда тебя не понимают, но
хуже, когда тебя не желают понимать»
Таинственная история человеческих цивилизаций – история ошибок и отклонений от истины.
Современная история с помощью
правящих кругов во всех государствах мира и на
основании трудов академиков от исторических наук сильно упрощена, чтобы ее можно было понять
простому народу. Эта история искажена в каждом государстве в угоду его правящих
кругов.
Официально
(согласно академической истории) человеческая цивилизация на Земле началась с
появление первых городов-государств в Шумере (Южное Междкрречье) и споявлением
номов (городов-государств в Древнем Египте в 4-м тыс.днэ. До этого времени (так
считает официальная историческая наука) существовала племенная организация
власти (первобытнообщинный строй), правля при этом часто говорится, что в
племенах уже шла имущественное расслоение людей на бедных и богатых, стали
появляться первые рабы (бывшие пленные, которых стало выгоднее не убивать, а
использовать их труд).
Но в связи с
тем, что многие артефакты (не признаваемые официальной наукой факты) становятся
все больше известными для многих людей, сейчас некоторые историки начинают
признавать их. Например уже не
считается, что человек выделился из общей массы обезьян 40 тысяч лет назад,
многие ученые от истории и археологии стали считать, что человек на Земле уже
жил и 100 и 200 тысяч лет назад. Многие ученые уже начинают признавать, что уже
в 8 тыс.днэ на Ближнем Востоке существовали первые государства (включая
Иерихонское государство и другие государства). Но это мелкие подачки сделаны
для того, чтобы скрыть самую суть человеческой истории – человеческая
цивилизация началась не какие то тысячи лет назад, а началась она многие
миллионы лет назад. А появление человека никак не связано с появлением человека
на Земле. Не признается очевидный факт –
самые древние обезьяны на Земле (13-15 млн.лет назад) появились значительно позднее появления первых людей (300-600
млн.лет назад) и обезьяны являются продуктом деятельности первых человеческих
цивилизаций на Земле.
Позволю себе
кратко описать историю человеческих цивилизаций с самого начала.
Сначала скажу, что все цивилизации во Вселенной очень
разнообразны и имеют разный уровень развития. Созданием самых древних
цивилизаций руководил (или лично
участвовал) Всевышний (можно его назвать
Создателем, Высшим Разумом, Брахмой или еще каким либо именем – все равно мы
наверное никогда не узнаем этого). Кто это?
Некая сложная разумная субстанция, которую нам видимо никогда не понять
или что то совершенно другое. Не в этом суть. Именно Всевышний создал
изначальную вселенскую цивилизацию, которая стала в дальнейшем выполнять все задумки Всевышнего.
Представители этой первичной цивилизации создали на просторах Вселенной новые
(вторичные) цивилизации, а вторичные цивилизации создали третий уровень
цивилизаций. Это похоже на содержание фильма «Вавилон-5» - в нашей Вселенной
существует много уровней цивилизаций. Какого
уровня была цивилизация, которая создавала разумную жизнь на Земле мы не знаем,
но согласно древних легенд в создании человеческой цивилизации на Земле
участвовали представители цивилизаций с Луны, Венеры и Солнца. Какими
они были и какие они сейчас – мы не знаем. Но согласно легенд, процесс создания
разумной жизни на Земле был длительным и сложным. До появления человеческой
цивилизации делались попытки создать нечеловеческие разумные существа, но в
конечном итоге человеческая цивилизация
стала преобладающей на Земле.
Не буду рассказывать
о создании первых рас людей (с
1000 имен Бога
[600x484]Астромузыка
[500x400]
[600x194]
[359x505]
... крылья ...
-
У нее были крылья. А он не знал, вернее не хотел верить.
Она умела летать. А он и знать об этом не хотел. Спуская ее каждое утро с лиловых облаков, он говорил:
- Не выдумывай, глупышка. Ты не умеешь летать.
А она не обижалась. И снова улетала. Бродила одиноко по облакам, бросала солнце как мяч. Ловила мечты людей и играла ими словно песком, пропуская их сквозь нежные пальцы.
Но приходил он. Он был старше ее, он не умел летать. Он находил ее, потому что у него были связи.
Она убегала от него, игриво смеясь и окунаясь в очередное облако. А ему стоило щелкнуть пальцами, как две большие, хищные птицы, останавливали ее.
У нее была детская душа. Она любила полевые ромашки. Он находил тону ромашек. Осыпая ее с ног до головы.
Но она не смеялась.
Она смотрела на них. Крупные, садовые, бездушные цветы веяли холодом также как и он.
Она была ветром. Каждую ночь летела она к звездам, отправляя им воздушные поцелуи.
Звезды сплетали ей венок и предлагали остаться с ними.
Но приходил он.
- Не выдумывай, глупышка. Ты не ветер, - говорил он.
Она любила дождь.
Она пробиралась сквозь капли, к самому сердцу дождя. Она была радугой.
Она рисовала ее цвета, окуная кисть в лужи. Она рисовала город.
- Не выдумывай, глупышка. Ты не радуга, – говорил он.
У нее было сердце поэта. Она подбрасывала его в облака и окунала в воду. Она любила поэзию…
- Не выдумывай, глупышка, – говорил он. – Ты не поэт.
Она любила рисовать.
Окунет как-то кисть в акварель и нарисует закат.
Потом подарит его людям. Но приходил он:
- Не выдумывай, глупышка. Ты не художник.
Однажды она улетела. Улетела навсегда.
Оставив крылья. А может, ушла. Босиком, собирая ромашки и вплетая их в волосы.
Он остался один…
Он брал ее кисти и пробовал рисовать закат. «Я не художник», - подумал он.
Он пробовал писать стихи. Рвал бумагу и думал: «Нет, я не поэт».
Он рвал ромашки, смотрел на звезды, раскрашивал радугу, окуная кисть в лужи.
Ходил по лиловым облакам.
Потом взял ее крылья.
Встал на самое высокое облако.
Рванулся вниз.
«Я не умею летать», - подумал он.
---
О Мишикоатль и Луне."Легенда.
[600x375]
[600x480]МИФЫ и СКАЗАНИЯ о ЛУНЕ.
[600x399]