Умозрение в образах
Антон Желнов в своей статье сравнивает «Август» с кинематографом: «Размышляя о динамике стихотворения Бродского, осмелюсь сказать, что “Август” — кинематографичное стихотворение…
В “Августе” автор пускается в повествование, факт совершающийся, но не свершившийся». Я же осмелюсь сравнить «Август» с иконой, в том смысле, в каком икона есть (по князю Трубецкому) «умозрение в красках». Только «Август» этоумозрение «в образах», которые, пронизывая все годы и тексты поэта,восходят к тем перво-смыслам, что лежат в основе его поэтики. «Икона» еще и потому, что написано это стихотворение как бы вне времени, как бы «из вечности», имея ту последнюю законченность, какой икона и отличается от картины, фотографии или кинематографа. «Август» - это такая икона, которой становится всякая законченная жизнь (не обязательно святая), просто, в силу того, что приобретает вечные измерения.
Икона ведь может быть и инфернальной. Так, например, Сергий Булгаков воспринимал полотна раннего Пикассо. Признавая за ними недюжинный талант, он считал, что через эти работы выговаривают себя какие-то адские сущности….
Икона – это в первую очередь - символ. Не товарный знак, а живой символ чего-то еще более глубокого, еще более простого, цельного и живого. Так, (говоря иконописным языком) сам человек есть символ (образ и подобие) Бога, а мир есть символ (образ и подобие) человека. Символ чего-то вечного, непостижимого и недостижимого, однако, вечно познаваемого и достигаемого…
«Умозрение в красках и образах», означает, прежде всего, что главным героем иконы является Мысль, на которую и указывают все ее образы. Она же - главный герой «Августа». Поэт выстраивает ряд своих образов так, чтобы эта невидимая и непознаваемая Мысль открылась и явила себя тому, кто согласиться пройти вслед за ним…
Однако, то «повествование, в которое пускается автор, факт совершающийся, но не свершившийся», которое навело Антона Желнова на мысль о кинематографе, может оказаться не проще, чем путешествие ведомого Вергилием Данта, а может – и путешествием в собственное прошлое. А может – и вовсе обманом… Так бывает,когда спящему человеку представляется, что он бежит или, когда в тревожном безмолвии сна колышется штора… Движение – может быть лишь предвещанием чего-то, и, скорей всего, чего-то ужасного:
Спи. Земля не кругла. Она
Просто длинна: бугорки, лощины.
А длинней земли – океан: волна
Набегает порой, как на лоб морщины,
На песок. А земли и волны длинней
Лишь вереница дней.
И ночей. А дальше – туман густой:
Рай, где есть ангелы, ад, где черти.
Но длинней стократ вереницы той
Мысли о жизни и мысль о смерти.
Этой последней длинней в сто раз
Мысль о Ничто; но глаз
Вряд ли проникнет туда, и сам
Закрывается, чтобы увидеть вещи.
Только так – во сне – и дано глазам
К вещи привыкнуть. И сны те вещи
Или зловещи – смотря кто спит.
И дверью треска скрипит».
(«Колыбельная трескового мыса», 1975)
….Так бывает, когда ты начинаешь путешествие вглубь самого себя. Но ведь и путешествие Данте есть ни что иное, как путешествие в глубины собственного духа.
«Маленькие города…»
Жизнь – сумма мелких движений…» (Эклога 5-я, летняя)
«…Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончиться, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал». Эти слова из нобелевской лекции поэта как нельзя лучше иллюстрируют ситуацию «Августа», сего одновременно свободным и неотвратимым движением, стремлением к неизбежному концучерез последние, расставленные по всему тексту точки.
Маленькие города, где вам не скажут правду.
Да и зачем вам она, ведь все равно — вчера.
Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту,
известному только поезду. Где-то гудит пчела.
Эти, на первый взгляд, ни к чему не обязывающие «Маленькие города», с
Читать далее...
