Варфоломеевская ночь - массовая резня гугенотов католиками в ночь на 24 августа 1572 в Париже (продолжавшейся в последующие дни в провинциях), в праздник св. Варфоломея. В Париж тогда нахлынула протестантская знать, прибывшая на бракосочетание своего лидера Генриха Наваррского и Маргариты Валуа, сестры французского короля Карла IX. Этим воспользовалось католическое семейство Гизов, которое 22 августа осуществило неудачное покушение на адмирала Колиньи (он был ранен), видного гугенота, пользовавшегося доверием Карла IX. Опасаясь мести гугенотов, королева-мать Екатерина Медичи и другие добились согласия короля на избиение гугенотов. Прево Парижа, заранее предупрежденный Генрихом Гизом, распорядился отметить белыми крестами дома, где жили гугеноты. Избиение началось по набату между 2 и 4 часами ночи. Колиньи стал одной из первых жертв. Генрих Наваррский и принц Конде избежали смерти ценой поспешного перехода в католицизм. С 25 августа приблизительно до 3 октября гугеноты истреблялись в Лионе, Орлеане, Руане, Мо, Бордо и др. городах. В/н привела к возобновлению религиозных войн. Точное количество убитых неизвестно, оценки сильно разнятся, но нередко приводится число 30-50 тыс. Избиение протестантов на праздник св. Варфоломея приветствовали как победу в Мадриде и Риме, однако осудили в протестантских землях и во многих католических странах. А спустя 425 лет после Варфоломеевской Папа Римский Иоанн Павел II решительно осудил резню гугенотов.
Выражение В/н стало нарицательным для обозначения организованных массовых убийств.
[592x699]
Карл Гун, Сцена из Варфоломеевской ночи, 1870
ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ
Я думала в уютный час дождя:
а вдруг и впрямь, по логике наитья,
заведомо безнравственно дитя,
рожденное вблизи кровопролитья.
В ту ночь, когда святой Варфоломей
на пир созвал всех алчущих, как тонок
был плач того, кто между двух огней
еще не гугенот и не католик.
Еще птенец, едва поющий вздор,
еще в ходьбе не сведущий козленок,
он выжил и присвоил первый вздох,
изъятый из дыхания казненных.
Сколь, нянюшка, ни пестуй, ни корми
дитя твое цветочным млеком меда,
в его опрятной маленькой крови
живет глоток чужого кислорода.
Он лакомка, он хочет пить еще,
не знает организм непросвещенный,
что ненасытно, сладко, горячо
вкушает дух гортани пресеченной.
Повадился дышать! Не виноват
в религиях и гибелях далеких.
И принимает он кровавый чад
за будничную выгоду для легких.
Не знаю я, в тени чьего плеча
он спит в уюте детства и злодейства.
Но и палач, и жертва палача
равно растлят незрячий сон младенца.
Когда глаза откроются - смотреть,
какой судьбою в нем взойдет отрава?
Отрадой - умертвить? Иль умереть?
Или корыстно почернеть от рабства?
Привыкшие к излишеству смертей,
вы, люди добрые, бранитесь и боритесь,
вы так бесстрашно нянчите детей,
что и детей, наверно, не боитесь.
И коль дитя расплачется со сна,
не беспокойтесь - малость виновата:
немного растревожена десна
молочными резцами вурдалака.
А если что-то глянет из ветвей,
морозом жути кожу задевая,-
не бойтесь! Это личики детей,
взлелеянных под сенью злодеянья.
Но, может быть, в беспамятстве, в раю,
тот плач звучит в честь выбора другого,
и хрупкость беззащитную свою
оплакивает маленькое горло
всем ужасом, чрезмерным для строки,
всей музыкой, не объясненной в нотах.
А в общем-то - какие пустяки!
Всего лишь - тридцать тысяч гугенотов.
Белла Ахмадулина, 1967